Игры Ариев. Книга четвертая

Глава 3 Выживший

Сознание возвращалось медленно, словно нехотя, цепляясь за остатки благословенного забытья. Сначала вернулись ощущения — холод камней под спиной, проникающий сквозь тонкую ткань подстилки, затхлый запах плесени и крови, въевшийся в каждую щель древней кладки. Потом — звуки. Приглушенные голоса снаружи, звон металла о металл, чьи-то стоны и всхлипы.

Я открыл глаза. Над головой хлопал почерневший, будто обугленный брезент, натянутый на деревянные жерди. Сквозь многочисленные прорехи и дыры пробивались косые лучи солнца, рисуя на каменной стене причудливые узоры. Под брезентом царил полумрак, пропитанный запахами йода, гниющих бинтов и той особой смеси пота и отчаяния, которая неизменно сопровождает любой лазарет.

Память услужливо подбросила обрывки воспоминаний — Прорыв, светящиеся неоном Твари, богомол с лапами-косами, Лада, склонившаяся надо мной с заплаканным лицом, серебряное сияние ее целительской руны, удары моего меча…

Снаружи доносился шум голосов — десятки людей говорили одновременно, создавая неразборчивый гул. Иногда сквозь него прорывались отдельные выкрики, команды, чей-то истерический смех, быстро переходящий в рыдания. Звуки жизни, продолжающейся несмотря ни на что.

Я рывком сел, и мир на мгновение покачнулся. Головокружение накатило волной, заставив схватиться за шершавый камень пола. Несколько глубоких вдохов — и туман перед глазами рассеялся. Я огляделся.

Это была не палатка в привычном смысле слова, а импровизированный конусовидный шатер — брезент был наброшен на тонкие, свежесрубленные стволы берез. От влажной древесины шел терпкий, дурманящий аромат, смешиваясь с запахом смолы и свежих опилок. Кто-то явно торопился соорудить укрытие, используя первые попавшиеся под руку материалы.

Пол устилали грубые соломенные маты, пропитанные бурыми пятнами — следами крови предыдущих обитателей этого импровизированного лазарета. В углу валялись обрывки окровавленных бинтов, пустые склянки из-под лекарств и чья-то порванная рубаха, используемая вместо тряпки.

— Слава Единому, ты очнулся! — произнесла сидящая рядом со мной незнакомая девушка.

Я не заметил ее сразу — она сидела в тени, сливаясь с полумраком, неподвижная как статуя. Когда она заговорила, я невольно дернулся, инстинктивно потянувшись к отсутствующему мечу. Рефлексы, выработанные месяцами Игр, срабатывали быстрее разума.

— Сколько я здесь провалялся? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло, словно горло выстлали наждачной бумагой.

Девушка протянула мне кожаную флягу с водой. Я жадно припал к горлышку — вода была теплой, с привкусом кожи и металла, но она показалась мне нектаром богов. Первый глоток обжег израненное горло, второй принес облегчение. Я выпил половину фляги залпом, прежде чем девушка забрала ее у меня.

— Больше суток, — недовольно ответила девчонка, скрестив руки на груди. Ее голос звучал устало, с нотками раздражения. — И все это время я стерегла твою апостольную задницу! Вместо того чтобы отдыхать или ухаживать за ранеными! Знаешь, сколько кадетов нуждается в помощи? А я тут сижу, караулю спящего красавца!

В ее словах сквозила горечь — она явно считала, что ее время можно было потратить с большей пользой. И я не мог ее винить. После Прорыва наверняка было множество дел поважнее, чем охрана одного кадета, пусть и шестирунника.

— Прости, — сказал я, поднимаясь на ноги. Мышцы протестующе заныли, но держали. — Я не просил…

— Приказ есть приказ, — перебила она, махнув рукой. — Тульский велел охранять тебя и доложить, как только очнешься. И не сметь отлучаться ни на минуту. Знаешь, что он делает с теми, кто не выполняет его приказы?

Она провела ребром ладони по горлу.

— Впрочем, врет он, — добавила девчонка с кривой усмешкой. — Никого он не казнил. Пока. Но все верят, что способен. После того, как он организовал добивание раненых ради рун… Все видели, как он направлял твою руку с мечом. Десять ударов. Десять смертей. Хладнокровно, методично. Многие теперь считают его чудовищем. Но чудовище, которое обеспечивает порядок и раздает пайки — лучше, чем хаос безвластия.

Слово «чудовище» она произнесла с легкой иронией, словно не до конца признавала власть Тульского. Впрочем, после хаоса Прорыва любая власть казалась условной — выживание важнее иерархии.

— Пойду — доложу нашему великому лидеру, что ты воскрес! — сказала Василиса, поднимаясь. — Может, хоть теперь меня отпустят заняться чем-то полезным! Например, помочь Ладе с ранеными. Она одна там с ума сходит — целительская руна выжигает силы быстрее любой тренировки.

При упоминании Лады мое сердце пропустило удар. Она жива. Она здесь. Она спасает людей своей новообретенной силой.

— Кстати, меня Василиной зовут!

— А я Олег…

— Можешь не представляться — теперь твое имя знает каждый кадет!

Она откинула брезентовый полог, и на мгновение в палатку ворвался яркий дневной свет, ударив по глазам тысячей раскаленных игл. Я зажмурился, а когда открыл глаза, девушка уже исчезла.

Я остался один. Медленно, стараясь не делать резких движений, начал осматривать себя. Ожидал увидеть следы ранений — переломы, порезы, хотя бы синяки. Но тело было в идеальном состоянии. Правая рука, которую богомол сломал в нескольких местах, сгибалась без малейшего дискомфорта. Я сжал кулак, разжал — никакой боли, никакой слабости. Кости срослись идеально, не оставив даже намека на перелом.

Осторожно ощупал спину, где коса пробила легкое. Под пальцами ощущалась гладкая кожа, чуть более нежная, чем остальная. Новая кожа, выросшая взамен разорванной. Даже шрама не осталось. Я сделал глубокий вдох — легкие работали идеально, никакого хрипа или боли. Цена этому чуду — жизни десятка смертельно раненых кадетов.

На левом запястье пульсировали шесть рун. Первые пять я знал как свои пять пальцев — Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз, Райдо. Они стали частью меня, их сила текла по венам вместе с кровью. Но шестая — Кеназ — все еще ощущалась чужеродной, словно под кожу вживили золотую проволоку. Кожа вокруг нее была чуть припухшей и горячей на ощупь. Руна огня, полученная за жизни, погашенные как свечи.

Когда-то, в начале Игр, эта мысль свела бы меня с ума. Я бы корчился от вины, проклинал себя, не спал, а сейчас… Сейчас я принял это как данность. Еще десять смертей в бесконечном списке. Еще десять призраков, которые будут являться мне в кошмарах. Но я уже свыкся с суровой реальностью Игр — здесь смерть была валютой, которой платили за жизнь, силу и власть. И я тоже платил. Платил не задумываясь.

Брезентовый полог снова распахнулся, впуская поток света и свежего воздуха. На пороге застыл силуэт, и мне потребовалось мгновение, чтобы узнать вошедшего.

Ярослав Тульский выглядел так, словно сам только что вернулся с того света. Лицо осунулось, под глазами залегли темные круги, на щеке красовался свежий порез. Его обычно идеально уложенные волосы спутались и слиплись от пота. Рубаха висела лохмотьями, обнажая многочисленные ссадины и синяки на мускулистом торсе.

Но больше всего поражали его глаза. В них не осталось того холодного расчета, той надменности, которые я помнил. Они были наполнены бесконечной усталостью человека, увидевшего слишком много смертей за слишком короткое время. И еще — решимостью. Железной, несгибаемой решимость продолжать начатое дело несмотря ни на что.

— Здравствуй! — я поднялся на ноги и протянул руку для приветствия.

Мой жест был искренним. Что бы ни было между нами в прошлом, этот человек спас мне жизнь. Организовал все так, чтобы я получил шестую руну и выжил. Направлял мою руку, когда я был слишком слаб, чтобы держать меч. Без него я был бы мертв, а мое тело сейчас догорало бы в погребальном костре.

— Привет! — ответил он и крепко пожал мою ладонь.

Рукопожатие было долгим, почти болезненным. Его пальцы сжали мою ладонь с силой человека, цепляющегося за последние остатки нормальности в мире, сошедшем с ума.

— Спасибо за спасение! — искренне поблагодарил его я, глядя прямо в усталые серые глаза.

— Простым спасибо ты точно не отделаешься! — Ярослав ухмыльнулся, и на мгновение в его глазах мелькнул прежний холодный расчет.

Он отпустил мою руку и сделал шаг назад, окидывая меня оценивающим взглядом с ног до головы, словно торговец, прикидывающий стоимость товара.

— Долг Крови меня вполне устроит, — продолжил он, и его голос стал жестче. — Вполне разумная плата за жизнь и шестую руну на запястье! Не находишь?

Наши взгляды снова встретились, и какое-то время мы молча смотрели друг другу в глаза. В этом безмолвном поединке было больше смысла, чем в сотне слов. Он проверял меня — готов ли я признать долг, понимаю ли цену спасения. А я оценивал его — искренен ли он, или за благородным жестом скрывается угроза.

— Это единственное требование? — ровным голосом спросил я, стараясь не выдать внутреннего напряжения.

— Почему же требование? — на устах Ярослава появилась саркастическая улыбка, превратившая его красивое лицо в циничную маску. — После того, что я сделал, любой благородный арий сам предложил бы Клятву на крови. Вопрос чести, понимаешь ли. Или тебя этому не учили?

Он был прав. Долг чести требовал предложить клятву. К тому же, совсем недавно я сам проделал подобный фокус с командиром команды Лады, Торопецким. Спас его от Твари, а потом намекнул на долг. Карма, похоже, сработала быстрее, чем я ожидал.

— Я собирался это сделать! — не моргнув глазом, соврал я, но он почувствовал мою ложь.

— Я тоже мог бы соврать, — сказал он с усмешкой, прислоняясь к грубо отесанной березовой жерди. — Сказать, что без ума от твоих прекрасных глаз, что не могу жить без твоей улыбки, что каждую ночь вижу тебя во сне…

Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моим недоумением, а затем неожиданно расхохотался. Смех был горьким, почти истерическим — смех человека, балансирующего на грани нервного срыва.

— Или могу придумать красивую историю о благородстве и чести, о том, что спасение жизни — священный долг каждого ария. Но ты все равно мне не поверишь! Ты слишком умен для таких сказок. Так что скажу как есть, без прикрас — нам нужен хранитель Рунного камня! Без тебя Крепость беззащитна, а без Крепости мы все трупы. Простая арифметика выживания. Один хранитель стоит сотни обычных бойцов. Ты — наш ключ к выживанию на втором этапе. А смертельно раненых было столько, что хватило и на меня!

Он с кривой усмешкой поднял левую руку и продемонстрировал запястье, на котором мерцало шесть рун. Шестая была такой же свежей, как моя — кожа вокруг нее все еще была воспаленной, словно от ожога.

— Не думай, что мне доставляло удовольствие убивать парней и девчонок, — добавил он, и в его голосе прозвучала неожиданная горечь. — Их смерти принесли хотя бы какую-то пользу живым. Лучше так, чем сдохнуть в агонии без всякого смысла, не находишь?

В его словах была своя логика, которую я разделял. Убитые нами кадеты все равно были обречены — слишком тяжелые ранения, слишком мало целителей. Используя их смерти для получения рун, мы хотя бы придали им смысл. Или так мы говорили себе, чтобы спать по ночам.

— Что с Ладой? — спросил я, не в силах больше сдерживать беспокойство.

При мысли о ней сердце сжалось. Последнее, что я помнил — ее заплаканное лицо надо мной, серебряное сияние целительской руны, ее отчаянные мольбы не умирать. Она пробудила целительскую руну — невероятно редкую для ариев, почти невозможную. И использовала ее, чтобы спасти меня.

— Все в порядке, — сказал Тульский и тяжело вздохнул.

На мгновение его лицо смягчилось, и я увидел в нем не командира, не расчетливого политика, а просто парня, потерявшего любимую. Он понимал мои чувства как никто другой.

— Помогает раненым, — продолжил он, отводя взгляд. — Ее целительская руна — настоящее чудо. Единственная на всю Крепость. Она уже спасла десятки жизней. Не всем повезло полностью исцелиться, обретя очередную Руну, как нам с тобой…

Он замолчал, и в наступившей тишине я услышал стоны раненых снаружи. Десятки голосов сливались в единый хор страдания.

— Это дается ей тяжело. Целительство выжигает силы быстрее любых сражений. Вчера она потеряла сознание прямо во время лечения — пыталась срастить позвоночник парню, которому Тварь перебила спину. Упала как подкошенная. Еле откачали. Сейчас снова на ногах — такая же упрямая, как ты.

— О чем ты хотел со мной поговорить помимо клятвы? — спросил я, меняя тему.

— О твоем друге и дружбе как таковой, — Тульский посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитал предупреждение. — О выборе, который тебе предстоит сделать. О цене верности и цене предательства. О том, что на войне не бывает друзей — только временные союзники. Предлагаю пройтись по площади, обсудить все на свежем воздухе⁈

Я с самого начала догадывался, что рано или поздно речь пойдет о Ростовском и Тверском. Тульский не принес головы моих друзей на блюде и хочет о них говорить, значит, парни живы. У меня отлегло от сердца — кровная связь молчала с момента моего ранения, и я не знал, что с ними.

— С удовольствием, — ответил я и указал рукой на выход. — После тебя.

Он вышел первым, и дневной свет обрушился на меня ослепительным водопадом. Я последовал за ним, щурясь и прикрывая глаза ладонью. Несколько секунд потребовалось, чтобы зрение адаптировалось к яркости.

Мы стояли на крепостной площади перед главной башней, но я едва узнал это место. Вся площадь превратилась в огромный полевой госпиталь под открытым небом. Вдоль стен тянулись ряды наспех установленных навесов — жерди, вбитые в щели между камнями, накрытые обрывками брезента, снятого с палаток. Под каждым навесом лежали раненые — по трое, по четверо, тесно прижавшись друг к другу, чтобы поместиться в тени. Одни стонали, другие лежали неподвижно, с мертвенно-бледными лицами. Запах пота, крови и нечистот висел в воздухе густым облаком.

У выхода из крепости дымились костры — десяток импровизированных очагов, сложенных из камней. Девушки в изорванных, покрытых кровью и копотью рубахах суетились у костров, помешивая в закопченных котлах какое-то варево. Их лица были серыми от усталости, движения — механическими, словно они действовали на автомате.

В центре площади высилась единственная целая палатка — большая, командирская, видимо, перенесенная сюда из лагеря за стенами. Из нее доносились приглушенные голоса — кадеты отчаянно спорили, не стесняясь в выражениях.

Десятки кадетов расположились на площади кто где. Одни спали, провалившись в тяжелое забытье. Другие сидели, тупо глядя в пустоту — их взгляды были отсутствующими, остекленевшими, словно разум отказывался принимать реальность произошедшего. Третьи перебирали содержимое походного мешка, доставая и складывая обратно одни и те же вещи — совершали механические действия, позволяющие не думать, не чувствовать.

Это была картина полного разгрома. Не просто поражения — катастрофы.

— В живых осталось чуть больше половины кадетов, — сообщил Тульский, остановившись рядом со мной. Если быть точным — сто семьдесят два человека. Остальные либо погибли в Прорыве, либо умерли от ран уже после. Некоторые до сих пор умирают — Лада делает все возможное, но одна целительская руна на такое количество раненых… Капля в море…

Его голос звучал отстраненно, словно он говорил о погоде, а не о сотнях смертей. Защитный механизм человеческой психики требовал отстраниться, абстрагироваться, иначе можно сойти с ума.

— Прорыв, как ты уже догадался, закрыли, — продолжил Тульский, и его губы скривились в горькой усмешке. — Героическими усилиями выживших. Звучит пафосно, правда? На деле это была бойня. Твари шли волнами, мы затыкали дыры телами товарищей. В какой-то момент я думал, что мы все умрем. Почти всех Тварей уничтожили — спасибо твоим друзьям, кстати. Они дрались как берсерки. С десяток монстров ушли в лес, но постепенно добьем и их. Ты проспал самое интересное, княжич Псковский! Пойдем!

Ярослав хлопнул меня по плечу и мы двинулись через площадь, лавируя между лежащими телами. Некоторые кадеты узнавали меня и кивали — не приветствуя, а просто отмечая, что я жив. В их глазах не было ни зависти к моим шести рунам, ни восхищения подвигом. Только усталость и облегчение, что сами пережили эту ночь.

— Наставники помогли? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нет! — Тульский нахмурился, и его лицо исказилось яростью. — Даже носа из Крепости не показали! Заперлись в главной башне и наблюдали. Уверен, делали пометки — кто и как себя проявил, кто струсил, кто проявил героизм. Оценивали нас как скот на ярмарке! Ворота в Крепость открыли уже после того, как все закончилось. А внутрення часть под замком, как и раньше.

Он кивнул на высокие запертые ворота, ведущие в башню, сплюнул, и плевок шлепнулся на камни рядом с чьей-то засохшей кровью. Если бы десять опытных воинов минимум с десятью рунами каждый вступили в бой, Прорыв закрыли бы за минуты с минимальными потерями. Но они не вступили. Конечно, не вступили. Это же наша война…

— Значит, командуешь всем этим лазаретом ты? — спросил я, обводя рукой окружающее нас пространство.

— Приходится! — Тульский пожал плечами, но я увидел в его глазах гордость. — Кто-то должен был взять ответственность. Раздать пайки, организовать уход за ранеными, выставить часовых. Другие командиры были слишком шокированы или ранены. А я… Я уже потерял все, что мог, кроме собственной жизни. А она не так уж мне и дорога после…

Он не договорил, но я понял. После смерти Бояны жизнь потеряла для него прежний смысл. Теперь он существовал по инерции, цепляясь за привычные действия — командовать, организовывать, контролировать.

— Хочешь взять командование в свои руки⁈ — внезапно спросил он, повернувшись ко мне.

В его голосе прозвучала странная надежда, словно он действительно хотел сложить с себя это бремя. Командовать умирающими, решать, кому достанется последний кусок хлеба, кого лечить первым, а кого и кому убить, — не самая завидная участь.

— Спасибо, обойдусь как-нибудь! — мягко ответил я, чтобы отказ не прозвучал слишком резко. — У меня нет твоего таланта к организации. Я больше по части размахивания мечом и получения новых дырок в теле!

Тульский усмехнулся, но тут же посерьезнел.

— Тогда вернемся ко второму вопросу, — он остановился и повернулся ко мне лицом. — К главному вопросу. Ты должен сделать выбор. Должен определиться — с кем ты: со мной или с Тверским и Ростовским!

Момент истины. Я знал, что рано или поздно этот вопрос будет задан. Тульский не мог простить Юрию смерть Бояны, даже понимая, что тот просто следовал правилам. А я был связан с Ростовским и Тверским кровной клятвой братства. Выбрать сторону означало предать либо друзей, либо человека, спасшего мне жизнь. Впрочем, я даже предать их не мог.

— А совместить не получится? — поинтересовался я, хотя уже знал ответ.

Глупый вопрос. Наивный. Но я должен был его задать, должен был попытаться найти третий путь. Его лицо окаменело, руки сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Не получится! — ответил Тульский, его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Ростовский — мой личный враг! Кровный враг! Он убил единственного человека, которого я любил! Убил хладнокровно, методично, глядя ей в глаза!

Он замолчал, тяжело дыша. По его щекам потекли слезы — он даже не пытался их скрывать. В этот момент передо мной стоял не командир, не шестирунник, а просто парень, раздавленный горем.

— Ярослав, он просто играл по правилам, как и ты в Прорыве! — попытался я воззвать к логике. — Как и ты, когда организовал добивание раненых ради рун. Мы все здесь убийцы. У каждого руки по локоть в крови!

— Я это понимаю, — сухо сказал он, вытирая лицо рукавом. — Разумом понимаю. Но сердце… Сердце требует мести. Я вижу ее лицо каждый раз, когда закрываю глаза. Слышу ее последние слова. Чувствую, как холодеет ее рука в моей. И знаю, что убийца жив, здоров и находится в сотне метров от меня. Я не смогу простить. Никогда.

Он взял себя в руки, и маска командира вернулась на место. Но теперь я видел, что скрывалось за ней — бездна боли и ненависти.

— Ты должен понимать меня, как никто другой! — сказал Тульский и кивнул в сторону полевого госпиталя.

Я проследил за его взглядом и замер. Среди раненых, перевязывая чью-то ногу, склонилась знакомая фигура. Светлые волосы Лады были собраны в неряшливый пучок, а длинная рубаха испачкана запекшейся кровью. Даже отсюда я видел, как дрожат ее руки от усталости, как она покачивается, едва держась на ногах.

Почувствовав мой взгляд, она подняла голову, и наши взгляды встретились. На ее измученном лице расцвела улыбка — усталая, но искренняя. Она отложила бинты, сказала что-то раненому и бросилась ко мне, перепрыгивая через лежащие на камнях тела, не обращая внимания на возмущенные возгласы.

— Представь, что ее убьют на твоих глазах, — тихо сказал Тульский, глядя на бегущую к нам Ладу. — Представь, что ты держишь ее за руку, пока жизнь капля за каплей покидает ее тело. А убийца стоит рядом и вытирает клинок, удовлетворенный хорошо выполненной работой. Сможешь его простить? Сможешь пожать ему руку и сказать: «Ничего личного, мы все здесь играем по правилам, которые написаны сотни лет назад!»?

Его слова били больнее любых ударов. Потому что он был прав. Проклятье, он был абсолютно прав. Если бы Ладу убили на моих глазах, я бы сошел с ума от ярости. Я бы разорвал убийцу голыми руками, упивался бы его криками, купался бы в его крови. И никакие правила, никакая логика, никакие клятвы меня бы не остановили. Я бы предал все и всех ради мести.

— Мне нужно время, чтобы подумать, — ответил я, отчетливо понимая, что это жалкая отговорка.

Но что еще я мог сказать? Что выбираю друзей? Тогда Тульский становится моим врагом, а я все еще должен ему жизнь. Долг Крови повиснет надо мной как дамоклов меч. Что выбираю его? Тогда я предаю кровную клятву братства, и руны покарают меня за клятвопреступление.

— Думай, — Тульский кивнул, и в его глазах мелькнуло разочарование. — Но имей в виду, что времени у тебя осталось немного — я жду твоего решения до начала второго этапа!