Игры Ариев. Книга четвертая

Глава 12 Долг и честь

Новолуние погрузило небо в абсолютную тьму, словно сам Единый отвернулся от нас, не желая видеть то, что мы собирались совершить. Солнце скрылось за горизонтом, унеся с собой последние остатки света, и теперь над Полигоном царила такая непроглядная чернота, что хоть глаз выколи. Тучи плотным покрывалом затянули небосвод, скрыв звезды и превратив ночь в подобие смоляного котла, в котором мы все варились, ожидая приказа о начале штурма Двенадцатой Крепости.

Воздух был влажным и холодным, пропитанным запахами гниющей листвы и приближающейся зимы. Осень окончательно вступила в свои права, каждую ночь напоминая нам, что теплые дни остались позади. От земли поднимался туман — густой, вязкий, ползущий между деревьями как живое существо. Он цеплялся за ветки, обвивал стволы призрачными щупальцами, превращая лес в подобие призрачного царства мертвых.

Силуэт Крепости Росавского угадывался впереди лишь потому, что Рунный купол отбрасывал в черничное небо слабое неоновое свечение. Сквозь него иногда мелькали оранжевые блики в узких бойницах и отражались от мокрых камней стен, превращая древнее укрепление в подобие детской игрушки, подсвеченной изнутри.

Мы прятались на границе леса, там, где деревья внезапно обрывались, уступая место очищенному от растительности пространству — простреливаемой зоне шириной в сотню метров, которая окружала Крепость со всех сторон. Голая земля, покрытая травой и низким кустарником, где любой атакующий превращался в легкую мишень для лучников на стенах.

Я сидел, прислонившись спиной к холодному стволу дуба, и смотрел на пустое пространство между мной и воротами Крепости. Где-то там, в этой тьме, скрывалась смерть — может быть, моя, может быть, чужая, но обязательно чья-то. Это была аксиома Игр Ариев — почти каждая ночь приносила новые трупы, а каждый рассвет — запах погребальных костров.

Рядом со мной устроились Свят и Юрий. Через кровную связь я чувствовал их эмоции так ясно, словно они были моими собственными. Свят излучал нетерпение — горячее, пульсирующее, похожее на кипящую в котле воду. Он устал ждать, устал сидеть в засаде, устал от удушающей неизвестности. Каждая минута бездействия была для него пыткой. Его пальцы непрерывно поглаживали рукоять меча, а ноги дергались, готовые в любой момент сорваться с места.

Юрий, напротив, был спокоен. Его хладнокровие граничило с безразличием — он словно превратился в ледяную статую, лишенную эмоций. Но я знал его достаточно хорошо, чтобы понимать — под этой маской скрывается напряжение туго натянутой тетивы. Ростовский просто научился лучше, чем мы, скрывать свои чувства, прятать их глубоко внутри, где никто не мог их увидеть.

А я чувствовал отвращение. Густое, липкое, похожее на грязь, в которой увязаешь по колено с каждым шагом. Отвращение к тому, что мы собирались сделать. Отвращение к себе за то, что я согласился участвовать в позорном штурме. Отвращение к Тульскому за то, что он довел нас до этого.

Еще одна неделя пролетела незаметно, растворилась в череде однообразных дней, наполненных спорами, сомнениями и подготовкой к сегодняшней ночи. Семь дней горячих дискуссий в душной комнате Тульского, где командиры препирались до хрипоты, доказывая свою правоту. Семь бессонных ночей, когда я лежал рядом с Ладой и пытался найти хоть одну причину, по которой буду участвовать в реализации этого плана.

Тульский был непреклонен как скала. Он повторял одно и то же, как заезженная пластинка: третья Крепость усилит наши позиции в будущем конфликте с коалицией апостольных князей. Мы получим дополнительные ресурсы, дополнительную территорию для охоты, дополнительный гарнизон. Три Рунных камня вместо одного. Стратегическое преимущество. Лучшую позицию в переговорах.

Многие командиры сомневались, и я был в их числе. Мы еще вторую Крепость толком не переварили — гарнизон двенадцатой оставался чужим, держался особняком, не доверял нам полностью. А мы уже брались за третью, словно голодные волки, не способные остановиться, пока не лопнут от обжорства.

План был убийственно прост и настолько же коварен. Нам не нужно было пробивать защитный купол, не нужно было штурмовать стены под градом стрел. Ворота нам должны были открыть изнутри. Предатели из числа кадетов Росавского.

Разведкой у Витомира руководил земляк Тульского — Григорий Шкловский, пятирунник с репутацией умного и расчетливого командира. А хранителем Рунного камня был друг Аскольда еще со времен детства — Карол Снятинский, тоже пятирунник с характером гадюки и амбициями императора. Именно они вышли на контакт с Тульским через наших разведчиков.

Парням не нравился миролюбивый настрой Росавского, его стремление к переговорам с другими Крепостями, его нежелание проливать кровь. Они считали Витомира слабаком, не способным принимать жесткие решения. И они были готовы предать своего командира, чтобы получить власть. Власть и дополнительные Руны.

Сделка была проста до цинизма: они отключат Рунный купол и откроют ворота, а взамен получат нашу вооруженную поддержку. В дальнейшем они планировали стать частью команды Тульского и во всем подчиняться ему. Красиво, удобно, практично.

Мне этот план не нравился. Совсем. Ни по моральным соображениям, ни по сугубо практическим.

Во-первых, у меня не было никакой уверенности, что нас не ожидает очередная ловушка. Один раз наступить на грабли — глупость. Дважды — уже клиническое слабоумие. А мы лезли в западню во второй раз за месяц, словно ничему не научились в прошлый раз.

Во-вторых, Шкловский и Снятинский могли использовать нас втемную. Получить власть, убрать конкурентов нашими руками, а затем развернуться и ударить в спину. Разорвать союз, закрыть ворота и оставить нас снаружи как последних идиотов. Или, что еще хуже, впустить внутрь и устроить бойню, когда мы будем рассредоточены по Крепости.

В-третьих, лояльность кадетов нашей восьмой Крепости вызывала у меня сомнения. Тульский держал дисциплину железной рукой, но любая власть имеет пределы. Рано или поздно найдется кто-то недовольный, кто-то амбициозный, кто-то готовый воткнуть нож в спину ради личной выгоды. А про смешанную команду трех Крепостей и говорить нечего — это был котел, готовый взорваться в любой момент.

В-четвертых, понятия о том, что такое хорошо, и что такое плохо. Они были мне не чужды, но моя мораль давно стала серой. Серой и смердящей, как дерьмо. Три месяца Игр превратили меня в убийцу, способного зарезать человека во сне без малейших угрызений совести. Я научился смотреть на трупы так же равнодушно, как на камни под ногами. Почти научился.

Но этот захват вызвал у меня отторжение на каком-то глубинном, почти инстинктивном уровне. Буквально две недели назад Росавский приходил к нам с белым флагом, предлагал союз на равных — честный, открытый, взаимовыгодный. И Тульский отказал ему, руководствуясь параноидальной подозрительностью и неспособностью кому-либо доверять.

Теперь же мы собирались захватить его Крепость, создать союз силой оружия, обильно смазав его кровью невинных кадетов. Это было предательством не столько Росавского, сколько самих основ арийской чести, о которой нам столько говорили наставники. Даже на Играх, где формально не было правил, существовали негласные законы. И мы собирались растоптать их.

Я вспомнил лицо Витомира — умное, открытое, с правильными аристократическими чертами, которые выдавали высокое происхождение. Он был достойным человеком, может быть, даже благородным — редкость на Играх. И мы собирались убить его за это. За то, что он пытался играть честно в игре, где честность была синонимом глупости.

— Ты снова размышляешь о добре и зле, — тихо сказал Свят, и я ощутил его беспокойство через связь. — Чувствую, как твои мысли крутятся как белка в колесе. Это не поможет.

— Знаю, — так же тихо ответил я. — Но не могу остановиться.

— Можешь, — возразил Юрий, не поворачивая головы. — Просто не хочешь. Ты пытаешься найти оправдание тому, что мы делаем. Но его нет. Не было и не будет.

Его слова резанули по живому, потому что были правдой. Я действительно искал способ оправдать свое участие в этом предательстве. Убеждал себя, что у нас нет выбора, что это вопрос выживания, что мы просто делаем то, что необходимо. Но все эти аргументы рассыпались в прах, когда я вспоминал о чести ария.

— На Играх нет чести, — добавил Ростовский после паузы. — Есть лишь задача выжить. Выжить любой ценой. Чем быстрее ты это примешь, тем легче станет.

— Я давно это принял, — возразил я. — Три месяца назад. Когда в первый раз убил человека. Проблема не в этом.

— Тогда в чем? — спросил Свят, поворачиваясь ко мне.

В темноте я едва различал его лицо — голубое свечение Рунного купола отражалось в его глазах, превращая их из зеленых в голубые.

— В том, что я больше не узнаю себя, — тихо ответил я. — Три месяца назад я бы ни за что не согласился участвовать в таком. Отказался бы, плюнул Тульскому в лицо, ушел в лес один. А сейчас… Сейчас я сижу здесь и жду сигнала к атаке. Как будто это нормально. Как будто предавать союзников — это обычное дело.

— Росавский нам не союзник, — заметил Юрий. — У нас только пакт о ненападении. Формальность, которую можно нарушить в любой момент.

— Формальность, за которой стоят жизни, — парировал я. — Витомир доверял этому пакту. Верил, что мы не нападем. А мы…

Я не закончил фразу, потому что не мог подобрать слова, которые не звучали бы как самооправдание или обвинение.

Где-то в глубине леса ухнула сова — протяжно, тоскливо, словно оплакивая тех, кто должен был умереть этой ночью. Звук прокатился между деревьев и замер, растворившись в шелесте листвы. Я невольно поежился, чувствуя, как мурашки бегут по спине.

— Хватит философствовать, — резко сказал Юрий. — Мы все знаем, что это дерьмо. Но мы здесь не для того, чтобы быть благородными рыцарями из древних легенд. Мы здесь, чтобы выжить. И если для этого нужно предать Росавского — предадим. Убить — убьем. Сожрать заживо — сожрем. Таковы правила Игр.

В его словах была горькая правда, от которой я не мог отмахнуться. Юрий всегда был более прагматичным, чем мы со Святом. Он научился принимать реальность такой, какая она есть, не пытаясь искать высший смысл или моральное оправдание.

— Один за всех, — тихо произнес Свят, протягивая руку.

— И все за одного, — ответили мы с Юрием, накрывая его ладонь своими.

Тепло их рук успокаивало, напоминало, что я не одинок в этом безумии. Что рядом со мной братья по крови, которые пройдут со мной через любой ад. Может быть, мы шли неправедным путем, может быть, наши души были запятнаны кровью и предательством, но мы шли вместе, и это было единственное, что имело значение.

Рядом с нами в темноте притаились остальные кадеты — почти все боеспособные кадеты двух Крепостей. Две сотни убийц, готовых по первому сигналу броситься в атаку с мечами наперевес. Я чувствовал их присутствие через общий эмоциональный фон — нервное напряжение, нетерпение, страх, жажду боя. Все это смешивалось в единый коктейль, от которого голова шла кругом.

Тульский призвал даже хранителей Рунных камней — меня и Милослава Чердынского из двенадцатой Крепости. Того самого парня, которого я не убил в подвале после захвата, пощадил из каких-то непонятных мне самому соображений. Парень был предан Тульскому до мозга костей, готов умереть по его приказу. Интересно, пожалею ли я о своей милости или глупости?

На кон было поставлено все. Наши Крепости — восьмая и двенадцатая — остались практически без защиты, лишь с минимальными гарнизонами. Если кто-то нападет на них прямо сейчас, мы лишимся крова, запасов, всего, ради чего сражались. Но Тульский решил рискнуть, поставив на кон все наши достижения ради призрачного шанса захватить третью Крепость.

Мне было все равно. Такой сценарий выглядел для меня даже предпочтительнее, потому что вел к быстрому окончанию Игр. Я устал. Смертельно устал от этого бесконечного ада, от крови, от трупов, от необходимости убивать, чтобы жить. Я хотел, чтобы все это закончилось как можно скорее.

На башне Крепости мелькнул огонек факела — один раз, два, три. Условный сигнал. Сообщники на месте, готовы выполнить свою часть сделки. Ворота будут открыты, Рунный купол отключен. Путь свободен.

— Вперед! — скомандовал Тульский из темноты. — Быстро и тихо! Никаких криков, никаких громких звуков! Если кто-то поднимет шум — я лично перережу ему глотку!

Мы поднялись как один, превратившись из неподвижных теней в плотную движущуюся массу. Две сотни кадетов двинулись через открытое пространство к воротам Крепости. Наши шаги были почти беззвучными — за месяцы тренировок мы научились двигаться так же тихо, как призраки.

— Погнали! — прошептал Свят, и мы присоединились к общему потоку.

Я ожидал сигнала тревоги, который поднимет на ноги гарнизон, но он не прозвучал. Часовые на стенах — предатели или их сообщники — молчали, притворяясь, что ничего не видят. Или действительно не видели нас в кромешной тьме новолуния. Неоновый купол над Крепостью погас.

Земля под ногами была влажной и скользкой от вечерней росы. Ветви кустов цеплялась за ноги, замедляя движение. Где-то впереди плескалась вода во рву, окружавшем Крепость — черная, маслянистая, похожая на кровь Тварей.

Наконец мы достигли ворот и сгрудились у массивных дубовых створок, прижимаясь к холодному камню стен. Дыхание вырывалось обжигающими облачками пара, сердце колотилось как безумное. Адреналин бурлил в крови и требовал действия.

Мы ждали, затаив дыхание. Секунды тянулись как часы. Каждый удар сердца отдавался в висках. Я сжимал рукоять меча так сильно, что костяшки пальцев побелели, а в ладони впились края рукояти.

— Неужели снова ловушка? — взволнованно прошептал Свят.

— Вряд ли, — так же тихо возразил Юрий. — Они уже подняли бы тревогу. Зачем ждать, пока мы соберемся у ворот? Проще было бы расстрелять нас на открытом пространстве.

Его логика была железной, но мои нервы продолжали звенеть как натянутые струны. Каждая секунда промедления казалась вечностью.

Наконец раздался приглушенный скрип петель — их наверняка хорошо смазали животным жиром, чтобы звук не разносился по ночному лесу. Массивные створки медленно открылись, являя темный провал внешнего двора.

Толпа кадетов хлынула внутрь как вода через прорванную плотину. Молча, почти беззвучно, если не считать топот сотен ног по каменной мостовой. Я бежал вместе со всеми, увлекаемый общим потоком, чувствуя рядом Свята и Юрия.

Внешний двор был пуст. Ни единой души, ни единого часового. Только факелы в ржавых держателях на стенах трещали и коптили, отбрасывая пляшущие тени на древние камни. Их свет был тусклым и едва разгонял тьму.

Ворота во внутренний двор тоже были распахнуты настежь — словно нас ждали, словно настойчиво приглашали войти. Слишком легко. Гораздо легче, чем должно было быть.

Мы ворвались во внутренний двор, и даже тогда тревожный бой колокола или рев рога не прозвучали. На башне часовых тоже не было — только темные силуэты зубцов, вырисовывающиеся на фоне чуть менее темного неба.

Это был триумф предательства. Идеально спланированная операция, выполненная с хирургической точностью. Шкловский и Снятинский выполнили свою часть сделки безупречно.

Наши командиры во главе с Тульским ринулись к главной башне, где в верхних покоях спали Росавский и его командиры — ничего не подозревающие, беззащитные, обреченные. Их ждала смерть.

Свят и Юрий хотели присоединиться к атаке — я чувствовал через связь их жажду крови, желание наконец размяться после долгого ожидания. Я прекрасно понимал, что Святу нужна четвертая руна, и это была прекрасная возможность ее получить.

Но я остановил их, положив руки на плечи.

— Стойте, — тихо сказал я.

— Что такое? — недоуменно спросил Свят, оборачиваясь.

— Мне противно убивать кадетов просто потому, что Тульский или кто-то еще решил занять соседнюю Крепость, — ответил я, глядя на входную арку башни, откуда уже доносились первые звуки боя.

— Ты серьезно? — Юрий нахмурился. — После всего, что мы прошли, после десятков убитых, тебя вдруг начала мучить совесть?

— Не совесть, — покачал головой я. — Чистый расчет. Витомир предлагал нам союз. Честный, открытый. Мы отказались. Теперь убиваем кадетов Крепости. Это неправильно. Даже для Игр. Если об этом узнают остальные, на нас будут охотиться, как на диких собак!

Свят открыл рот, чтобы возразить, но я поднял руку.

— Идите, если хотите, — сказал я. — Я не держу. Святу нужна Руна. Но я останусь здесь…

Парни переглянулись. Через связь я чувствовал их внутренний конфликт — желание присоединиться к бою боролось с нежеланием оставлять меня одного. В конце концов практические соображения победили.

— Ты прав насчет руны, — сказал Юрий после паузы. — Святу она действительно нужна. Зови, если что.

Они развернулись и побежали к башне, обнажая мечи на ходу. Неоновое сияние окутало их тела, когда они активировали руны. Я смотрел им вслед и чувствовал странную смесь облегчения и тревоги.

Битва в башне разгорелась с пугающей быстротой. Наши прорывались по винтовой лестнице вверх, к покоям Росавского и его командиров, сметая сопротивление сонных полуголых защитников. Неоновое сияние, окутавшее тела атакующих, превращало темную башню в подобие гигантской фосфорицирующей гнилушки. Золото рун на запястьях пылало ярче факелов, а клинки полыхали огнем, превращая ночь в день.

Крики раздирали тишину — боевые кличи наших, предсмертные вопли, проклятия и мольбы о пощаде. Звон мечей, скрежет стали о сталь, хруст ломающихся костей — все это сливалось в чудовищную какофонию, от которой закладывало уши.

Тела падали с высоты, срываясь с лестницы и разбиваясь о камни внутреннего двора с влажным хрустом. Одни какое-то время дергались, пытаясь подняться, цепляясь за жизнь сломанными пальцами. Другие замирали мгновенно, превращаясь в бесформенные кучи окровавленного мяса и раздробленных костей.

Рунная аура множества ариев давила на сознание, превращая воздух в подобие густого киселя. Я чувствовал каждую вспышку силы, когда кто-то из наших убивал очередного врага и получал новую руну. Боль, пронзающая тело жертвы. Экстаз победителя, когда золотые линии и узоры расцвечивали кожу, и энергия вливалась в истощенные мышцы.

Это было бы красиво, если бы не вопли умирающих, не падающие на землю изуродованные тела, не запах крови и дерьма, который начал пропитывать воздух. Если бы не осознание того, что каждый крик — это чья-то оборванная жизнь, чьи-то несбывшиеся мечты, чьи-то родители, которые никогда не узнают, как погиб их ребенок.

Я стоял посреди двора и смотрел на эту бойню, чувствуя, как меня выворачивает наизнанку от отвращения. Не от крови — к ней я давно привык. А от осознания собственной причастности к этому безумию.

Несколько минут спустя я ощутил через Связь сладкую боль Свята и живо представил себе, как золотое сияние окутывает его тело. Как он запрокидывает голову, и его рот раскрывается в беззвучном крике. Как кожу расцвечивают золотые узоры, пульсирующие в такт бешеному сердцебиению. Как четвертая руна прорезается на запястье, и Тверской падает на колени, сгибаясь пополам от оргазмической боли.

Мне нужно было уйти отсюда, подальше от криков, от запаха крови, от этого кошмара. Спуститься в тихий, холодный подвал, где была только тишина и мертвенный свет Рунного камня.

Я медленно пошел к входу в башню, обходя лежащие на камнях трупы. Кровь растекалась лужами, заполняя щели между булыжниками. Я старался не смотреть на их лица, не запоминать черты. Их без того отпечаталось в памяти слишком много.

Винтовая лестница вела вниз, в подземелье Крепости. Я обнажил меч и активировал руны. Золотое сияние окутало тело, и мир вокруг замедлился, обострив все чувства до предела. Я отчетливо улавливал каждый шорох, каждый звук, доносящийся сверху, каждый слабый отблеск света.

У Рунного камня меня должен был ждать предатель — союзник Тульского, Карол Снятинский. Но чем Единый не шутит — может, он передумал в последний момент. Может, решил остаться верным Росавскому. Или устроить засаду, чтобы убить меня и получить шестую руну.

Я медленно спускался по ступеням, держа меч наготове. Факелы в держателях отбрасывали мечущиеся тени на грубую каменную кладку. Воздух становился все холоднее с каждым шагом вниз, пропитываясь сыростью и запахом плесени.

Наконец я достиг последнего пролета. Впереди внизу темноту разгонял неоновый свет, просачивающийся из-под двери в комнату с Рунным камнем. Я остановился на мгновение, прислушиваясь.

Тишина. Только размеренная пульсация камня, которую я чувствовал всем телом.

Я толкнул дверь ногой, оставаясь за косяком, готовый в любой момент отскочить или сделать скачок в пространстве. Дверь распахнулась, и неоновый свет хлынул в коридор, заставив меня прищуриться.

Парень стоял у входа в комнату с Рунным камнем, спиной к артефакту. На запястье чистым золотом горели пять рун, а в мускулистых руках он держал меч, полыхающий желтым огнем. Его лицо было красивым в грубоватой, мужской манере — квадратная челюсть, прямой нос, широкие скулы, а льдисто-голубые глаза превращали это лицо в маску хладнокровного убийцы.

Я вошел в комнату, держа меч перед собой, готовый отразить атаку. Мы стояли друг напротив друга, оценивая, взвешивая шансы на победу. Пятирунник против шестирунника. Казалось бы, преимущество за мной. Но в тесном пространстве подвала разница в одну руну могла не сыграть решающей роли.

— Олег Псковский — хранитель Рунного камня восьмой Крепости, — представился я, медленно опуская меч. — Можешь вложить клинок в ножны — нападать я не собираюсь.

Это была ложь. Каждый мускул моего тела был готов к бою. Но протокол требовал хотя бы видимости цивилизованности.

— Хотел бы я на это посмотреть! — самодовольно сказал парень, и на его тонких губах возникла змеиная улыбка.

Он не опустил меч. Стоял в боевой стойке, готовый в любой момент атаковать. В его позе читался вызов, почти презрение.

— Карол Снятинский, — представился он после паузы.

Руки он не подал. Серо-голубые глаза смотрели на меня с откровенным вызовом, словно на ничтожество, недостойное внимания — парень явно привык смотреть на других свысока.

Я не ответил на провокацию. Не обращая внимания на все еще обнаженный клинок, шагнул вперед, намеренно задев парня плечом. Это была моя провокация в ответ — демонстрация того, что я не боюсь его, не считаю угрозой. Готовый в любую секунду уйти скачком с линии атаки, я подошел к Рунному камню.

Положил ладонь на холодную черную поверхность и закрыл глаза, концентрируясь. Связь установилась мгновенно — камень откликнулся на прикосновение, и информация о его состоянии хлынула в сознание. Заряд истощен примерно наполовину. При интенсивном использовании хватит еще на три-четыре недели, может, на месяц, если экономить.

— Хватит еще на месяц, — прозвучал насмешливый голос Снятинского за спиной. — Верь мне!

Я обернулся и посмотрел парню в лицо. Интуиция вопила сиреной и требовала убить его прямо здесь, без свидетелей, пока есть возможность. Не потому, что парень был враг или представлял непосредственную угрозу. А потому, что хранителей Рунного камня в этой Крепости было двое, а всего станет четверо на три Крепости, включая меня.

Слишком много хранителей. Слишком много потенциальных конкурентов за единственную действительно ценную роль в команде. У Тульского будет слишком сильное искушение убить Ростовского, а вместе с ним и нас со Святом.

Позже зачинщиком драки можно будет объявить Снятинского — наверняка его характер был прекрасно известен всем кадетам без исключения. Можно сказать, что он напал первым, что я защищался. Но я сдержался.

— Я сражусь с тобой, — спокойно сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Потом. Если захочешь. На честном поединке, при свидетелях, по всем правилам. А сейчас включай Рунный купол!