Игры Ариев. Книга четвертая

Глава 11 Безумный план

Звездное небо за узким окном командирской комнаты казалось ненастоящим. Я соскучился по нему за долгие дни и ночи в подземной каморке хранителя, где единственным источником света был мертвенный неон Рунного камня. Теперь, сидя на очередном бессмысленном совещании у Тульского, я смотрел на россыпь далеких огней и думал о том, как сильно отличается моя жизнь от юношеских фантазий.

Звезды оставались неизменными свидетелями человеческой глупости — они видели начало сотен Игр, видели тысячи смертей, и будут видеть их еще тысячи лет после того, как мои кости истлеют в земле. Где-то там, за этими холодными огоньками, наверняка существовали иные миры — миры, где люди не убивали друг друга ради рун, где дети не становились убийцами, где любовь не была роскошью, которую приходится красть у судьбы. Но эти реальности были столь призрачны и далеки от меня, как звезды.

С захвата двенадцатой крепости прошла неделя, наполненная удушающей рутиной и беспросветной безысходностью. По крайней мере, для меня. Дни сливались в монотонную череду одинаковых действий: проверка Рунного камня на рассвете, активация защитного купола на закате, и бесконечные часы в сырой каменной каморке, где я медленно сходил с ума от однообразия и тишины, нарушаемой только размеренной пульсацией артефакта.

Иногда я даже жалел, что сознательно отказался от бремени власти, предпочтя роль наблюдателя. Хранитель Рунного камня — это звучало внушительно, даже величественно. Но реальность оказалась куда более прозаичной. Я был привязан к проклятому камню невидимой цепью, которая не позволяла мне отлучиться дальше, чем на несколько сотен метров. Стоило выйти за эти пределы, и связь с камнем начинала слабеть, а защитный купол — терять стабильность. Я был узником своей же силы, заточенным в каменном мешке глубоко под землей.

Но эти мысли всегда отступали при виде Тульского. Достаточно было взглянуть на нашего командира, чтобы понять — власть пожирала его изнутри, медленно, но верно превращая из человека в призрак.

Ярослав стал похож на тень себя-прошлого. Кожа приобрела восковой оттенок, натянувшись на скулах так туго, что казалось — еще немного, и она лопнет, обнажив кости. Когда он поворачивал голову, я видел, как под ней напрягаются желваки, как пульсирует жилка на виске. Глаза провалились так глубоко, что в мерцающем свете факелов глазницы казались пустыми дырами, ведущими в бездну его страданий. Он похудел еще больше — одежда висела на нем как на вешалке, а руки стали похожи на узловатые ветки мертвого дерева, обтянутые пергаментом. Когда он писал, перо дрожало в его пальцах, оставляя кривые, почти нечитаемые буквы.

Шесть рун на запястье то ли спасали его от смерти, то ли выпивали последние силы — с диагнозом я так и не определился. Интересно, как бы чувствовал себя я, не обладай ими? Наверное, давно утонул бы в собственном отчаянии под грузом чувства вины. Или, может быть, руны были не спасением, а проклятием — они не давали сломаться до конца, заставляли продолжать, когда любой нормальный человек бросился бы вниз с крепостной башни.

Если бы не полные страсти ночи с Ладой, я вообще сошел бы с ума. Она спускалась ко мне в подземелье, когда все засыпали, и мы растворялись друг в друге до рассвета. Это был наш способ убежать от действительности — в объятиях, поцелуях, в том первобытном танце тел, который на время стирал из памяти кровь, смерть и тяготы нашей жизни.

В эти часы, когда ее тело прижималось к моему, когда я слышал ее частое дыхание и чувствовал биение ее сердца, весь мир сжимался до размеров узкой лежанки. Не существовало ни Игр, ни Крепостей, ни Рун — только мы двое, две израненные души, цепляющиеся друг за друга как за последнюю надежду. Мы оба понимали, что живем на краю пропасти, что каждая ночь может стать последней.

Мы не говорили о будущем — какой в этом смысл, когда его может не быть? Мы просто хватались друг за друга как утопающие за соломинку, находя в близости временное забвение. После она засыпала у меня на груди, утомленная целительством и любовью, а я лежал без сна, глядя в темноту и слушая ее ровное дыхание.

О том, что в это время чувствуют Свят и Юрий через нашу кровную связь, я предпочитал не думать. Точнее, что делают, а не что чувствуют — эмоциональный фон я блокировал настолько успешно, насколько позволяли мои способности. Но иногда, в моменты особой страсти, барьеры рушились, и я ощущал отголоски их недвусмысленных реакций.

Свят реагировал с завистью, смешанной с грустью — после смерти Ирины он так и не позволил себе привязаться к кому-то еще. Через связь я чувствовал его одиночество острой, пульсирующей болью, похожей на незаживающую рану. Иногда мне казалось, что ему это даже нравится — возможность хоть как-то прикоснуться к чужому счастью, пусть и опосредованно. Он жил моими эмоциями, потому что своих старался подавлять.

Но поведение Юрия оставалось для меня загадкой. Ему было достаточно поманить пальцем любую девчонку в Крепости — его аристократическая внешность, холодная уверенность и четыре руны на запястье делали его желанным партнером. Но он упорно держался в стороне от всех, словно хранил верность кому-то, кого здесь не было. Когда я спрашивал об этом, он лишь усмехался и говорил, что все расскажет в свое время. Тайна Ростовского была одной из немногих вещей, которые еще занимали мой разум в эти серые дни.

Я отбросил пустые мысли и вернулся к реальности. После моих, как выразился Тульский, «героических подвигов» в двенадцатой Крепости, он сменил гнев на милость и снова начал приглашать меня на собрания командиров. Я с удовольствием не ходил бы на них — каждое следующее было мучительно похоже на предыдущее, но они привносили хотя бы какое-то разнообразие в скучное, лишенное ярких событий существование.

По мелочи, конечно, происходило много разного, иногда даже забавного. На прошлой неделе два парня подрались из-за девушки — это было банально до зубовного скрежета, но хотя бы отвлекло от рутины. Один сломал другому нос, второй выбил первому зуб. Драку остановили только когда оба истекали кровью и едва держались на ногах. Девушка же, из-за которой случился весь сыр-бор, коротала ночь с другим, более симпатичным кандидатом.

Позавчера какой-то идиот решил заняться рукоблудием на башне прямо под колоколом, не учтя, что он усиливает звуки и транслирует их на всю Крепость. Стоны парня разносились над всей Крепостью, и теперь его заслуженно дразнили «Звонарем».

Вчера двое особо ретивых бойцов самозабвенно тренировались на мечах без присмотра, и один лишился двух пальцев. Я до сих пор слышал его крики, когда Лада пыталась их прирастить. Целительских сил у нее оставалось все меньше, но она никогда не отказывала в лечении.

Одним словом, в Крепости царила скука, разбавленная редкими вспышками идиотизма. Месть, моя путеводная звезда, все еще призывно горела на недостижимом горизонте, манила и звала, но я окончательно понял, что смертельно устал от Игр Ариев. Устал от крови, от постоянного страха, от необходимости спать с мечом под рукой. Устал просыпаться каждое утро с мыслью о том, станет ли новый день последним. Устал от того, что каждый кадет к вечеру может оказаться трупом.

Я безумно хотел вырваться из этой мрачной средневековой действительности и вернуться к обычной жизни. Даже несмотря на то, что меня ждал чужой дом — Псковский Кремль, где каждый камень будет напоминать о том, что я пленник и жив лишь благодаря прихоти убийцы моей семьи. Где придется каждый день притворяться, носить чужую маску, жить чужой жизнью до тех пор, пока я свершу обет мести. Но даже эта перспектива казалась привлекательнее заточения на Полигоне и совещаний у Тульского.

Командиры и Тульский сидели за массивным дубовым столом в привычном порядке. Все было как обычно: потертая карта с многочисленными пометками на столе, где кружки и крестики обозначали встречи с чужими разведчиками, места охоты, маршруты патрулей; глиняные кружки с теплой водой, которая на вкус напоминала болотную жижу; и вездесущий запах горящих факелов, смешанный с ароматом немытых тел. Несмотря на прохладу октябрьской ночи, в комнате было душно от скопления людей. Воздух стоял тяжелый, спертый, пропитанный запахом пота, горящего жира и чего-то кислого.

Тульский оказался хорошим администратором, даже талантливым. Он методично распределял обязанности, отдавал приказы, контролировал их исполнение, лично проверял распределение припасов и поддерживал дисциплину железной рукой. Любой конфликт пресекался на корню. Любая попытка неповиновения каралась мгновенно и жестоко. При этом за прошедшую неделю он ни разу не повысил голос, не вспылил, не показал слабости.

Глядя на него, я все больше убеждался, что подобная роль не для меня. Я не создан для бесконечной канцелярщины, подсчета пайков и разрешения мелких конфликтов между кадетами. Для того, чтобы решать, кому достанется последний кусок хлеба, кого послать на опасное задание, кого пожертвовать ради общего блага. Эта ноша раздавила бы меня быстрее любого врага, чувства вины или жажды мести.

Теперь я с горькой усмешкой вспоминал свои недавние влажные мечты о захвате власти в Империи, ее перестройке и отмене Игр Ариев. Какая наивность! Я едва справлялся с собственными желаниями, а мечтал переделать целую империю.

Игры показали мне истинную цену власти — бессонные ночи, постоянный страх предательства, необходимость принимать решения, от которых зависят чужие жизни. Необходимость жертвовать людьми как пешками на шахматной доске — именно такую картину рисовал мне князь Псковский. Нет, это бремя не для меня. Пусть Тульский тащит его на своих плечах, пока они не сломаются окончательно.

— Аскольд, что с активностью чужих разведчиков? — задал вопрос Ярослав, прервав мои бесплодные размышления.

Его голос звучал хрипло, словно он не спал несколько суток подряд, что, вероятно, было недалеко от истины. Под запавшими глазами залегли темные круги, а веки покраснели и воспалились.

Аскольд выпрямился на стуле и отбросил густую темную косу за спину. За прошедшую неделю он тоже изменился — в глазах появилась настороженность человека и усталость. Пальцы его рук, лежащих на столе, непрерывно двигались.

— Активность усилилась, но групп стало меньше. Теперь это не хаотичные вылазки отдельных Крепостей, а скоординированные действия, — он вздохнул и потер переносицу, словно пытаясь унять головную боль. — Они избегают контакта с нами, но свои маршруты явно координируют. Вчера мои люди заметили две группы из разных Крепостей, идущие вместе. Они не конфликтовали, наоборот — действовали сообща.

Аскольд умолк и выжидательно посмотрел на Тульского. За несколько бесед я понял, что наш руководитель разведки, как и я, выступает за присоединение к формирующемуся союзу апостольных князей. Логика была железной — в одиночку мы обречены. Но Ярослав оставался непреклонным в своей изоляционистской позиции, руководствуясь скорее эмоциями, чем разумом.

— Думаю, союз Новгородской либо уже сформирован, либо находится в финальной стадии формирования, — добавил Аскольд, барабаня пальцами по столу. — Патрули стали более организованными, маршруты пересекаются реже. Они явно обмениваются информацией и координируют действия. Кроме того, их разведчики стали смелее. Подходят ближе к нашим границам, словно изучают оборону. Возможно, готовят атаку.

Тульский нахмурился, и на его лбу пролегла глубокая морщина. Он понимал, что время работает против нас, но позицию не менял.

— Попытайтесь установить контакт хотя бы с кем-нибудь, — сказал он после долгой паузы, задумчиво глядя на карту. — Нам нужна информация. Любая информация. Кто входит в альянс, каковы их планы, собираются ли они нас атаковать. Когда собираются атаковать. С какими силами.

Он поднял голову и посмотрел на Аскольда с кривой усмешкой.

— Сформируй отряд из самых симпатичных девчонок. Подстрахуй парнями, но пусть они держатся на расстоянии. Быть может, с хорошенькими девушками чужие разведчики пойдут на контакт охотнее? Пусть девочки поговорят, пофлиртуют, разведают что к чему…

В комнате повисла неловкая тишина. Несколько командиров переглянулись, но никто не возразил — на войне все средства хороши. Мораль — роскошь, которую мы больше не могли себе позволить.

— Хорошо, — Аскольд кивнул, хотя по его лицу было видно, что идея ему не нравится. — Попробуем. Но не думаю, что это сработает. У парней и своих девчонок хватает. Да и красавицы наши не совсем… — он замялся, подбирая слова. — После месяцев в лесу все мы выглядим не лучшим образом. Немытые, в лохмотьях, с синяками и шрамами. Не самое привлекательное зрелище.

— Попытка не пытка, а до пыток мы еще не докатились, — философски заметил Тульский и повернулся к Горице. — Теперь ты. Доложи, что с припасами. И пожалуйста, озвучь хоть немного хороших новостей.

Горица покачала головой, и ее обычно веселое лицо стало мрачным. Она была из тех людей, которые даже в аду найдут повод для улыбки, но сейчас даже она выглядела подавленной. Плечи опущены, губы поджаты, в глазах — тревога.

— Хороших новостей нет, Ярослав. Мы мобилизовали всех свободных кадетов обеих Крепостей на заготовку провизии. Отряды уходят на рассвете, возвращаются на закате. Работают до изнеможения. Но запасы расходуются быстрее, чем пополняются. Дичи в лесу почти не осталось — мы выбили все в радиусе дневного перехода. Приходится уходить все дальше, рискуя столкнуться с Тварями высоких рангов или чужими охотниками. Довольствуемся грибами, ягодами, кореньями. Вчера один отряд принес двух тощих зайцев — это весь мясной улов за день.

Она достала из кармана измятый листок и пробежала по нему взглядом.

— При текущем уровне потребления запасов хватит на две недели. Если снова урежем пайки — на три. Но люди и так ослаблены. Многие жалуются на головокружения, упадок сил. Вчера двое потеряли сознание на тренировке…

— Скоро перейдем на ворон и белок, — мрачно пошутил Аскольд, все также барабаня пальцами по столу. — А потом и на крыс. Говорят, они очень питательные, если правильно приготовить. Главное — долго варить, чтобы не казались резиною.

Тульский бросил на него недовольный взгляд, но промолчал. Шутка была слишком близка к правде, чтобы на нее реагировать. Я видел, как напряглась его челюсть, как сжались кулаки.

— Снова урежем рацион? — спросила Горица с нескрываемой тревогой. — Командир, люди и так на грани. Еще немного — и начнутся болезни. От них мы потеряем больше людей, чем в любой битве…

— Знаю, — резко оборвал ее Тульский. — Думаешь, я не понимаю? Но выбора у нас нет — урезай.

Он встал из-за стола и подошел к окну, глядя в ночную темноту. Его плечи были опущены, а спина сгорблена, будто он нес на себе непосильную тяжесть. В отражении в стекле я видел его лицо — измученное, постаревшее за последние недели на годы.

— Они подталкивают нас к скорейшему завершению Игр, — задумчиво пробормотал он, не оборачиваясь. — Организаторы. Наставники. Кто бы там ни дергал за ниточки. Мы должны либо объединиться, либо перебить друг друга, чтобы оставшимся хватило ресурсов еще на месяцы. Изящно придумано — надвигающийся голод как стимул к действию. Жестоко, но эффективно.

Он резко развернулся и оглядел нас тяжелым взглядом. В мерцающем свете факелов его лицо казалось маской — неподвижной, мертвенно-бледной, с провалами вместо глаз.

— Милослава, порадуй хотя бы ты! — попросил Ярослав с горькой усмешкой на потрескавшихся губах. — Скажи, что хоть где-то у нас все хорошо!

Милослава выпрямилась и улыбнулась — широко, искренне, так, что в углах глаз появились морщинки. Даже в этой мрачной обстановке она умудрялась сохранять оптимизм, за что я ее искренне уважал. Ее веселье было как глоток свежего воздуха в спертой атмосфере отчаяния.

— И порадую! Объединение личного состава Крепостей прошло без эксцессов. Ну, почти без эксцессов — пара драк не в счет. Теперь в каждой Крепости примерно пополам наших и бывших людей Вятского. Отряды переформированы, перемешаны. Новички подчиняются нашим командирам беспрекословно — они слишком рады, что остались в живых, чтобы бунтовать.

Она подмигнула, и в ее глазах заплясали озорные искорки.

— А любовь просто витает в воздухе! Новые лица, новая кровь… Парни и девчонки знакомятся, флиртуют, исчезают парочками в темных углах. Вчера застала двоих прямо в оружейной — даже не услышали, как я вошла. Сегодня подловила еще одну парочку на крыше — прямо под открытым небом, не боятся простудиться. А позавчера…

— Достаточно, — прервал ее Тульский, но на его губах мелькнула тень улыбки. — Мы поняли. Гормоны бушуют. Главное, чтобы это не отражалось на боеготовности.

Несколько командиров усмехнулись. В словах Милославы была правда — после объединения Крепостей началась настоящая вакханалия. Новые лица после месяцев однообразия действовали как афродизиак. По ночам из всех углов доносились стоны и вздохи, а утром кадеты ходили с мечтательными улыбками и синяками на шеях. Это был способ справиться с ужасом реальности — забыться в чужих объятиях, хоть ненадолго почувствовать себя живым, а не ходячим трупом.

— Туровский, а что ты скажешь? — спросил Тульский у новоиспеченного командира двенадцатой Крепости. — Как обстановка на вверенном тебе объекте?

Илья Туровский был одним из немногих, кто выиграл от захвата второй крепости. Получив под командование отдельный гарнизон, он расцвел — плечи расправились, в глазах загорелся огонь. Власть, даже ограниченная, творила с людьми чудеса.

— Все не так радужно, как расписывает Слава, — он пожал широкими плечами. — Бывшие люди Вятского держатся особняком. Да, они подчиняются, выполняют приказы, несут службу. Но я вижу в их глазах не то чтобы ненависть, а скорее обиду. Мы убили их друзей, их командиров, с которомы они прожили три месяца. Это не забывается за неделю. Не забывается никогда.

Он замолчал, потирая подбородок.

— Они разговаривают между собой шепотом, замолкают, когда подхожу. Собираются небольшими группами. Ничего конкретного, понимаешь? Но атмосфера неприятная. Как перед грозой.

— Открытого неповиновения нет? — уточнил Тульский, наклоняясь вперед.

— Нет. Во всяком случае, пока. Но я бы не стал им полностью доверять. На всякий случай оружейную запираю на ночь и ключ храню у себя. Дежурных расставляю так, чтобы наши и их не оставались вдвоем. Еду раздаю на прямо площади, чтобы никто не мог обвинить в крысятничестве. Стараюсь быть справедливым, но бдительным.

Я мог бы добавить, что всему виной не столько обида, сколько апатия, которая охватила обе Крепости как чума. Люди просто устали — от смертей, от страха, от постоянного напряжения. Они двигались по инерции, выполняли приказы автоматически, но огонь в глазах погас. Я видел это в каждом взгляде, в каждом движении. Мы все превратились в тени самих себя, в призраков, обреченных бродить по этим проклятым стенам до самого конца, каким бы он ни был. Но я промолчал — зачем добавлять пессимизма в и так мрачную картину?

— Псковский, по камням новости есть? — Тульский повернулся ко мне, и я невольно поежился под его тяжелым взглядом. — Надеюсь, хоть ты не разочаруешь…

Я покачал головой, заранее зная, что мой ответ ему не понравится.

— Никаких хороших новостей, Ярослав. Ситуация ухудшается день ото дня. Ресурса нашего камня хватит еще на месяц при текущем уровне использования. Может, на пять недель, если повезет. Ресурса камня двенадцатой Крепости — недели на три, не больше. И то при условии, что мы ослабим защиту, — я сделал паузу. — Если не будем активировать защиту по ночам, а только в случае прямой атаки, то сможем использовать Рунные камни вдвое дольше. Но это риск…

— Нет! — резко оборвал меня Тульский, ударив кулаком по столу. Глиняные кружки подпрыгнули, и вода расплескалась, растекаясь по карте и размывая угольные пометки. — На это мы пойти не можем. Без защитного купола ночью мы — легкая добыча. Для Тварей, для других команд, для кого угодно. Это самоубийство.

Он прошелся по комнате, заложив руки за спину. Он двигался нервно, на виске дергалась жилка, а крепко сжатые кулаки сжимались и разжимались.

— Но сдаваться я не намерен! — внезапно выпалил он, резко развернувшись. — Мы не будем сидеть и ждать, пока голод и истощение ресурсов доконают нас. Нет! Мы будем действовать!

— И каков план победы? — спросила Горица, озвучив вопрос, который витал в воздухе. — Без еды, с истощающимся зарядом камней, против превосходящего по численности альянса? Что мы можем сделать?

Тульский остановился посреди комнаты. На его осунувшемся лице появилась улыбка, похожая на оскал — хищная, как у волка, загнавшего добычу. Улыбка безумца или гения — грань между ними всегда была тонкой.

— План? — он вскинул брови. — О, у меня есть план. Дерзкий, опасный, возможно, самоубийственный. Но это лучше, чем медленная смерть от истощения. Лучше сгореть ярко, чем тлеть в темноте!

Он подошел к карте и ткнул пальцем в отметку десятой Крепости. Палец дрожал, оставляя неровный след на потертой бумаге.

— Мы захватим Крепость Витомира Росавского!

В комнате повисла оглушительная тишина. Командиры переглянулись, не веря своим ушам. Захватить Крепость под защитой Рунного камня? Это казалось невозможным.

— Это… Это безумие, — выдавила Горица, первой оправившись от шока. — Их Рунный купол еще работает. Мы разобьемся о него как волна о скалу. Даже если всем отрядом навалимся — не пробьем!

— Именно этого они и ожидают, — Тульский расплылся в улыбке, от которой по спине пробежали мурашки. — Что никто не посмеет атаковать Крепость под защитой. Они расслабились, потеряли бдительность, а от нас нападения ждут меньше всего. И мы этим воспользуемся.

— Но как? — спросил Туровский, наклоняясь вперед. — Купол не преодолеть. Мы это знаем, они это знают, все это знают. Даже десять шестирунников не смогут его пробить одновременной атакой.

— А мы и не будем его пробивать, — Тульский повернулся к нам, и в его глазах я увидел безумный блеск. — Мы войдем через парадную дверь! По приглашению!

Командиры начали переглядываться и говорить одновременно, но Тульский поднял руку, останавливая их.

— Я знаю, некоторые из вас сочтут этот план бесчестным, — едва слышно произнес он. — Возможно, так оно и есть. Но мы не можем позволить себе роскошь быть благородными. Мы боремся за выживание, и в этой борьбе все средства хороши. История пишется победителями, а мертвые не рассказывают о предательствах.

Он еще раз ткнул пальцем в десятую Крепость на карте.

— Мы захватим Крепость Витомира Росавского, — повторил он с маниакальной убежденностью. — И вот как мы это провернем…