Слуга Государев 9. Империя

Глава 10

Тюмрюк. Кубань.

5 апреля 1685 год.

Когда я только вел свои полки в эти выжженные солнцем ногайские степи, у меня был жесткий, прагматичный расчет. И теперь он оправдывался в полной мере. Ситуацию с Ногайской Ордой нужно было ломать через колено, принуждая их склониться в сторону России. Пусть не в полном составе — среди степняков хватало тех, кто уже по уши замазал себя в кровавых непотребствах, набегах и откровенных злодеяниях, — но основная масса должна была вернуться под высокую руку русского царя. Без вариантов.

Поэтому нам пришлось на некоторое время встать здесь твердым лагерем. Дни сливались в бесконечную череду: я принимал пестрые делегации из разрозненных кочевий, выслушивал льстивые речи, принимал дары и тут же, не меняясь в лице, отдавал жесткие приказы драгунам на жесточайшее подавление любого вооруженного инакомыслия.

— Как тебе, атаман, эти места? — спросил я Акулова.

Мы стояли на высоком яру, подставив лица ветру. Внизу, сверкая под ослепительным солнцем, несла свои стремительные, мутноватые воды Кубань. Вокруг, до самого горизонта, раскинулась первозданная, дикая природа — ковыльное море, волнующееся под порывами ветра.

— Благодать, Егор Иванович, — глухо ответил казак, поглаживая эфес шашки и щурясь на противоположный берег. — Земля тучная, вольная.

— Вот и закладывайте здесь станицы, — бросил я будничным тоном, не отрывая взгляда от горизонта.

Атаман резко повернул ко мне голову, в его глазах мелькнуло искреннее удивление. Рубака и воин, он мыслил категориями набегов и стычек, у него пока не хватало стратегического кругозора, чтобы осознать саму суть государственной экспансии. Экспансии условного «леса» на дикую «степь».

А ведь математика выживания была проста: если мы прямо сейчас не вобьем здесь железные сваи, не создадим железобетонную точку опоры для Российской державы, то всё будет зря. Сегодня мы пролили кровь и усмирили бунт, но завтра эту землю придется завоевывать опять. А потом послезавтра.

Я не имел ни малейшего желания оставлять своим потомкам державу, которая будет вечно кровоточить и бурлить на своих южных окраинах. Да, я прекрасно понимал, что границы империи — это всегда живой, неспокойный нерв. Вопрос заключался лишь в том, где именно этот нерв будет пролегать. И в том, что критически необходимо для будущего России.

Возможно, я заглядывал слишком далеко. На века вперед. Но я точно знал: там, за горами, нужна нефть. Поэтому Баку обязан стать русским городом. И для этого политику на всем Северном Кавказе нужно было выстраивать грамотно, без сантиментов, с мощным заделом на будущее.

Здесь я опирался на горький опыт своего грядущего времени. Допустить затяжные, изматывающие партизанские войны в горах и предгорьях означало сжечь в этой топке колоссальные людские и финансовые ресурсы. Поэтому стратегия вырисовывалась циничная, но эффективная: нужно было найти среди горцев один сильный, авторитетный клан.

С одной стороны — щедро купить его верхушку, засыпав золотом и привилегиями, а с другой — привязать к России настолько крепко, повязав кровью и общими интересами, чтобы они уже никуда не делись и сами держали в узде соседей.

Именно сейчас, пока железо было горячо, открывалось уникальное окно возможностей для быстрого усмирения и взятия под полный контроль Северного Кавказа, с последующим мощным замахом на Закавказье. В этом регионе не должно быть никаких серьезных шпионских игр со стороны Британии. Никакой «Большой игры». Османов отсюда придется выдавливать с кровью, планомерно и безжалостно их ослабляя, ибо мы уже вступили в стадию экзистенциальной, смертельной войны с Блистательной Портой. Избежать этого столкновения Россия просто не могла. И я, как человек, знающий историю не по учебникам, а по факту, осознавал это с кристальной ясностью.

— Акулов, тебе доверить можно переговоры? — спросил я.

— Мне? — спросил казак выплевывая кусок шашлыка.

Между прочим, вкуснейшего шашлыка, который я лично готовил на поляне с видом на Кубань.

— Да, атаман. Ну нет у меня времени. Нужно многое еще решить. Потому тебя попрошу. Черкесы… Нужно с ними договориться, где кто станет смотреть на Кубанью и за Северным Кавказом. Где казаки, где они, — сказал я.

Да, есть еще одна опора. Черкесы без того, что им некуда больше бежать, турок-то мы вышибли из региона, станут лояльными. Они и без того уже готовы к сотрудничеству.

Но поехать на переговоры с черкесами — это потерять не менее месяца своего времени. Да и зачем, если вопрос скорее в системе взаимоотношений казаков и черкесов. Ногайцев нынче никто не спрашивает.

Едва минуло две недели со дня сражения, как я уже располагался в захваченной османской крепости Темрюк, размышляя над весьма нетривиальным вопросом: как бы ее переименовать? Прежнее, татарско-турецкое название категорически не подходило для нового, грозного русского форпоста. Ну не Темрюк же называть.

Взять эту твердыню, к моему удивлению, не составило почти никакого труда. Секрет оказался прост: османские командиры совершили фатальную глупость. Некому было защищать крепость. Так что когда мы подошли и потребовали сдачи, с тем, что остатки гарнизона отправим в Анапу, турки согласились.

Именно отсюда на помощь восставшим ногайцам ушел сводный отряд, собранный со всех турецких укреплений восточного побережья Азовского моря. Даже из Анапы турки умудрились прислать две сотни аскеров.

Они шли в степь не столько воевать с нами, сколько поддержать ногайцев политически, ну и провернуть выгодный гешефт — обменять у кочевников старое оружие на продовольствие, с которым у турецких гарнизонов наметились серьезные проблемы.

Ибо Черное море отныне было далеко не факт, что турецким. Раньше османский флот считал эти воды своим внутренним озером, свирепствовал здесь безнаказанно, диктовал условия и чуть ли не под корень разрушил морскую торговлю Крыма. Но времена изменились.

Теперь по волнам хищно рыскал наш линейный корабль в сопровождении трех тяжелых фрегатов. Справиться с такой ударной группой мог либо полноценный османский флот, выведенный из Босфора, либо очень сильная, специально собранная эскадра.

Так что расклад сил поменялся зеркально: раньше турки клевали нас, теперь мы рвали на куски их коммуникации. Чтобы просто обеспечить ту же Анапу продовольствием и провести банальную ротацию истощенного гарнизона, османам — а они, по моим агентурным донесениям, так этого и не сделали — пришлось бы снаряжать целую морскую экспедицию под охраной десятка боевых кораблей. Иначе наши фрегаты пустили бы их неповоротливые грузовые барки на дно.

И вот теперь, находясь в сердце Темрюка, в единственном относительно высоком каменном доме, я принимал новую ногайскую элиту.

Я находился в просторной мансарде, чьи узкие окна смотрели прямо на воды Керченского пролива. В комнате стояла звенящая, тяжелая тишина.

Я стоял у окна, заложив руки за спину, слушая, как в помещение, мягко шурша халатами и позвякивая оружием, входят приглашенные мурзы и беи. Я намеренно, более чем сознательно, не оборачивался.

Демонстрировал им свою спину. Это была выверенная толика ледяного неуважения. Я знал их. Не могу сказать про всех, но многие из тех, кто сейчас нервно переминался с ноги на ногу у меня за спиной, были по локоть замараны в том, что я называл бунтом против истинной, природной, данной от Бога власти. И сейчас они ждали моего слова, как удара топора.

Степные владыки сидели за длинным, наскоро сколоченным дубовым столом. Сидели на жестких деревянных лавках, тесно прижавшись друг к другу. Для этих гордых сынов вольного ветра, привыкших возлежать на шелковых коврах и парчовых подушках, подобная рассадка была не просто физически непривычной — это был еще один, тонко просчитанный мной элемент абсолютного унижения.

Они молчали. Девять наместников — именно так, на европейский манер, отныне будет называться утверждаемая мной должность администратора каждой отдельной ногайской орды. Девять пар темных, непроницаемых глаз тяжело прожигали мою спину, пока я продолжал вглядываться в свинцовые волны Керченского пролива, ожидая моего слова, как приговора.

— Все ли сформировали силы правопорядка? — бросил я в окно ровным, лишенным эмоций голосом.

Толмач, стоявший у дверей, тут же торопливо забубнил, переводя мои слова на гортанный ногайский. За спиной послышался приглушенный шелест халатов — степняки быстро, одними взглядами и едва заметными кивками, посовещались между собой.

— Все, отец хана, — с тщательно скрываемой покорностью ответил Азамбек, старший из присутствующих мурз.

— Условия мои вы знаете, — я по-прежнему не оборачивался, голос мой звучал как лязг железа по камню. — Вслед за силами правопорядка я потребую от вас выставить под мои знамена не менее пяти тысяч конных воинов. Исполнить неукоснительно.

Я сделал паузу, позволяя толмачу донести смысл, и нанес последний, самый болезненный удар:

— Но главное не это. Ваши старшие сыновья и ваши дочери немедленно отправятся на долгое обучение в Москву. Жить будут при моем дворе. А когда придет время, они вернутся сюда и станут заменять вас на ваших постах.

За спиной повисла такая тяжелая тишина, что, казалось, ее можно резать саблей. Они всё поняли. «Обучение» было изящным синонимом слова «аманат». Я забирал их детей в почетные заложники. Посмеют бунтовать — лишатся наследников. Но и еще для того, чтобы мы воспитали новую элиту у ногайцев. Эти вернутся в свои стойбища, но будут накачены пропагандой и верой в благостность союза с Россией.

Я так и не повернулся. Я стоял спиной к этим опасным, пропитанным кровью и степным коварством людям.

В принципе, вся эта встреча затевалась исключительно ради одного-единственного психологического эффекта: чтобы они приехали сюда, в захваченный нами практически с ходу турецкий Темрюк, и воочию увидели несокрушимую мощь русской армии.

Увидели ряды закованных в кирасы драгун, жерла пушек, которые нам достались от бывших хозяев, и корабли на рейде. Пять галер и один шлюп призом стали.

Чтобы до них, наконец, дошло: против нас у них нет ни единого шанса. Что турки, которых они веками считали незыблемым оплотом и могучим противовесом любой российской экспансии, с треском провалили свою задачу и теперь терпят на их глазах одно унизительное поражение за другим.

Спустя минуту я, так и не сказав больше ни слова, молча развернулся и вышел из мансарды. Чеканя шаг по скрипучим половицам, я предоставил своим дьякам и толмачам возможность закончить это суровое совещание и зафиксировать на бумаге все условия капитуляции. Это было критически важно: любой политический договор, любой компромисс или угроза в этих краях отныне должны были скрепляться не только кровью, но и чернилами, подписями и сургучными печатями.

Я спускался по крутой каменной лестнице с невыносимо тяжелым сердцем.

Если быть до конца честным с самим собой, я не поворачивался и не смотрел в глаза этим мурзам в том числе и по одной простой, но страшной причине. Меня терзали внутренние демоны. Пожалуй, впервые в этой жизни я осознал, что, возможно, совершил не просто жестокость, а запредельное, библейское преступление.

Семьи всех беев, которые активно поддержали Исмаил-бея в недавнем кровавом бунте против России. Семьи всех воинов, ушедших за своим мятежным предводителем в набег на наши станицы…

Все они были вырезаны под ноль.

Женщины, старики, подростки. Жестоко? Несомненно. Бесчеловечно? Да. Но тогда, в разгар мятежа, когда на кону стояло выживание империи на этих рубежах, я сам отдавал эти страшные приказы драгунам и казакам, не дрогнув ни единым мускулом на лице.

И вот теперь, когда я железом и кровью усмирил ногайцев, когда я безжалостно вышиб из них самый стержень сопротивления, лишив возможности переродиться из дикого народа в единую, сплоченную нацию… Когда я буквально выбил почву у них из-под ног, чтобы они больше никогда не стояли так прочно на этой грешной земле… Вот сейчас меня, словно свора голодных псов, начали рвать на части сомнения и мрачные мысли.

Таков уж я человек. Принимая страшные, судьбоносные решения в пылу борьбы, я действую как ледяная машина. Не сомневаюсь ни на секунду. И даже сейчас, оглядываясь назад, холодным рассудком я понимаю: эти кровавые меры были единственно правильными. Они целиком и полностью отвечали жестокому духу этого времени.

Возможно, моя резня была даже меньшим злом по сравнению с тем апокалипсисом, который неминуемо разразился бы в степи, прояви я хоть каплю непонятного и презираемого этими людьми милосердия. В конце концов, я действовал в логике их собственных восточных традиций: когда к власти приходит новый хан или султан у тех же османов, первым делом он вырезает всех своих конкурентов под корень, не жалея ни младенцев в колыбели, ни беременных жен. Я говорил с ними на единственном языке, который они уважали — на языке тотального, парализующего ужаса.

А еще и другие степные народы увидят и все поймут. Ногайцы обманули нас, они получили жестокий урок. Решаться другие на подобное? Да, могут, если политика России будет полна ошибок. Но трижды подумают, вспоминая нынешний эпизод.

И все же… на душе скребли кошки, оставляя глубокие, кровоточащие борозды.

К тому же, мой холодный аналитический ум прекрасно понимал еще одну неприглядную истину. Те девять человек, которых я только что оставил в мансарде, те, на кого я пытался сделать ставку… По сути своей, они были безродными выскочками. Да, сейчас они вроде бы как уважаемые наместники ногайских орд, наделенные моей властью. Но без подпорки в виде русских штыков удержать в повиновении вольнолюбивых и мстительных ногаев они не смогут и месяца.

Вернее, не так. Смогут, но лишь первое время. Ровно до тех пор, пока над степью будет висеть леденящий душу отголосок той кровавой бойни, которую я здесь учинил. Пока в мозгах этих кочевников будет намертво вбито понимание: если здесь упадет хоть один волос с головы русского солдата, я вернусь и выкошу целую орду вместе с их стадами, кибитками, детьми и стариками.

А тех, кого не убьет сабля, ждала другая, не менее страшная участь — та, что вершилась прямо сейчас, на моих глазах. Огромные толпы выживших, покоренных людей десятками тысяч сгонялись в колонны и отправлялись в бесконечный, гибельный путь далеко на Восток, за Каменный Пояс. В Сибирь.

И отправлялись они туда отнюдь не кочевать по новым степям. Они поступали в прямое, жесткое подчинение сибирским воеводам. Каждая выжившая ногайская женщина становилась женой, а точнее, бесправной наложницей-работницей для русского казака или стрельца-поселенца, чтобы рожать ему детей и растворять свою кровь в русском генофонде.

Малолетних сирот насильно усыновляли и крестили в православных монастырях. Ну а те немногочисленные мужчины, что уцелели и отправились в ссылку вместе с семьями, или крепкие подростки, которые завтра уже могли поднять оружие — становились бесплатным пополнением для регулярных гарнизонных войск, железной рукой проводящих русскую политику в дикой сибирской тайге.

Империя переваривала своих врагов, не оставляя от них даже памяти. И я был тем, кто крутил ручку этой чудовищной мясорубки.

— Ну что скажешь, Александр Данилович? — спросил я, щурясь от яркого солнца.

Мы вышли из приземистого, сложенного из грубого ракушечника комендантского дома и неспешным шагом направились вдоль крепостной стены, чтобы лично проинспектировать захваченные у турок склады и амбары Темрюка.

Меншиков, одетый не по погоде щеголевато, шел рядом, деловито похлопывая себя по бедру щедро расшитыми перчатками. Его цепкий, быстрый взгляд уже успел оценить всё имущество в крепости до последнего ржавого гвоздя.

— Всё по чести, мин херц, — Меншиков перешел на доверительный шепот, ловко подстраиваясь под мой шаг. — Суммарно, если всё это добро пустить с молотка, то выходит плюс-минус по пятнадцать тысяч полновесных рублев с каждой из девяти орд. Ну, а с той ордой, которую мы под корень разгромили да почитай что стёрли с лица земли, — с ней все сорок тысяч чистыми трофеями вышло.

Молодой Алексашка довольно оскалился, в уме уже пересчитывая барыши.

— Значит, можно смело говорить, что все сто девяносто тысяч мы взяли ясаком с ногайцев, — подытожил я, не глядя на него.

Меншиков аж споткнулся на ровном месте.

— Никак нет, мин херц! — он округлил глаза, изображая искреннее возмущение. — Ты, Егор Иванович, видать, на южном солнце считать разучился. А еще наставничаешь, да меня, сироту, арихметике учишь… Сто семьдесят пять тыщ выходит! Откуда сто девяносто-то⁈

— Так я увеличиваю итоговую цифру ровно на ту сумму, которую ты, паршивец, уже попытался себе в карман сунуть в обход казны, — усмехнулся я, наконец посмотрев на него.

Алексашка ничуть не смутился, лишь хитро блеснул глазами и пожал плечами — мол, не пойман, не вор, а попытка не пытка.

Ногайские племена действительно были обложены мной колоссальным налогом. Контрибуцией за мятеж. Нет, я не стал требовать с них невыполнимого — собирать каждый год по пятнадцать тысяч серебром с каждой орды было бы безумием. Хотя мой внутренний казначей подсказывал, что если выжать степняков досуха, пустив по миру их семьи, то они бы наскребли и такую астрономическую сумму. Но мне не нужны были мертвые должники или новый бунт отчаяния.

Поэтому каждая орда была обязана выплачивать в казну от трех до семи тысяч рублей ежегодно — в строгой зависимости от количества людей в кочевьях. Но серебро было лишь вершиной айсберга. Главное условие крылось в другом: дважды в год они обязаны были поставлять мне огромные, тяжело груженные караваны овечьей шерсти.

Идея о том, чтобы поставить несколько мощных суконных и текстильных мануфактур где-нибудь в районе Самары или даже Астрахани, поближе к сырью, уже была детально озвучена мной на предпоследнем закрытом собрании Торгово-промышленной компании.

Я знал, что нынешний её руководитель, человек хваткий и преданный, уже отправил своих людей на разведку. Что особенно радовало — он пришел в компанию не один, а привел с собой команду весьма прозорливых и агрессивных приказчиков, которые сейчас активно прощупывали почву у калмыков и башкир.

Эти бескрайние степные племена уже, пусть пока и номинально, но признали верховенство России и подданство молодого царя Петра Алексеевича. И было бы преступной, непростительной глупостью не воспользоваться тем колоссальным ресурсом, который они могли дать Империи.

А ресурс этот — просто чудовищные, неисчерпаемые объемы шерсти. Причем, если моим приказчикам удастся наладить бесперебойные поставки в товарных объемах еще и тончайшего пуха с так называемых оренбургских коз, то производимыми шалями и платками мы способны не просто поразить чванливую Европу. Мы разорвем их рынок. Да, возможно, этот текстильный бизнес на первых порах не сможет тягаться с нашим традиционным золотым дном — экспортом сибирской пушнины, где Россия еще долго будет диктовать цены всему миру. Но эта статья дохода, как для Компании, так и для государственного бюджета в целом, способна стать фундаментальной.

Мне не нужно было повторять кровавых ошибок Запада. Нам не грозило то, что прямо сейчас происходило в Англии, где страшная поговорка «овцы съели людей» стала жуткой реальностью. Там местным лордам и набирающим силу промышленникам стало выгоднее сгонять собственных крестьян с земли, обрекая их на голодную смерть или виселицу за бродяжничество, лишь бы устроить на их полях бескрайние пастбища для овец и гнать шерсть на ткацкие станки.

Нам это людоедство было попросту не нужно. У России, как всегда, был свой, особый, евразийский путь, и окончательно определить его контуры предстояло именно мне. И сделать это нужно было в самое ближайшее время. Империя требовала грамотного государственного устройства и масштабного заселения пустошей.

У нас уже есть подданные, которые веками специализируются исключительно на скотоводстве: крымские татары, калмыки, башкиры, те же усмиренные ногайцы. Если мы железной рукой включим все эти разрозненные народы в единую, жестко контролируемую экономическую схему, то Россия совершит немыслимый скачок. Да, возможно, мы не выйдем в один момент в абсолютные мировые лидеры по производству шерсти, даже несмотря на то, что я собирался лично продавливать и спонсировать максимальную механизацию прядильного и ткацкого дела, внедряя станки, которых Европа еще не видела.

Но по крайней мере, мы решим критическую проблему безопасности: мы навсегда перестанем закупать стратегическое сукно в Европе. Сейчас это была зияющая дыра в нашем бюджете. Чтобы просто одеть в мундиры нынешнюю, растущую армию, у казны не хватало средств, и львиная доля золота уходила в карманы английских и голландских купцов за их дорогущее сукно. Этому пора было положить конец.

Все вырученные с трофеев и ясака деньги я забирал себе на абсолютно законных основаниях — как официальный представитель и регент нового правителя всех ногаев (моего сына). Было, правда, еще несколько мелких орд, которые избежали кровавого возмездия и спешно откочевали далеко в дикую степь. Но я уже послал весточку свирепым калмыцким тайшам, недвусмысленно намекнув, чтобы те всласть порезвились, поохотившись за этими беглецами. Так что вся прибыль с этого похода, формально принадлежащая сыну, фактически перетекала в мои руки.

— Готовь, Алексашка, выход. К Булавину в Бахмут едем, — сказал я, когда мы три часа разбирали бумаги, где я искал доказательства воровства Меншикова.

Не нашел… Правда не верю, что перевоспитал. Может, что плохо искал?