Слуга Государев 9. Империя

Глава 14

Албазин.

4–17 апреля 1685 года.

Холодный ветер с Амура трепал полы кафтанов и свистел в зубцах высокой надвратной башни. Могучая тройка организаторов обороны Албазина — три русских человека, несмотря на то, что один из них по рождению был пруссаком, — с высоты птичьего полета наблюдала за главным развлечением последних недель.

— Уйдут. Ей-богу, не догонят, — прищурившись, проговорил Афанасий Иванович Бейтон, опираясь ладонями в кожаных перчатках о холодный камень парапета.

— Да нет же. Из винтовалей снимут, — отмахнулся Алексей Ларионович Толбузин, воевода тертый, привыкший к здешним суровым порядкам. — А там еще тунгусы перекроют отход.

— А ведь обязаны догнать. Живыми или мертвыми, — веско припечатал князь Василий Васильевич Голицын, кутаясь в подбитый соболем воротник.

А в это время конный отряд на службе у Китая метался на поле у ближайших укреплений Албазина. О том и спорили воеводы, уйдут ли… Не уйдут.

Три воеводы. Три столпа, на которых держался этот край, с грамотным и четким разделением полномочий. В последнее время они откровенно скучали, развлекаясь лишь тем, что наблюдали с башен за редкими вылазками неприятеля. Периодически маньчжурским лазутчикам удавалось проскользнуть к самому укрепрайону, и тогда начиналась потеха: на перехват срывались лучшие конные разъезды Албазина.

Удивительная ирония судьбы заключалась в том, что два лучших ударных разъезда русской крепости были сплошь составлены из крымских татар. И вот сейчас, далеко внизу, на потемневшем весеннем снегу, они окончательно зажимали в клещи отряд наемников-ойратов. Эти степняки проявили дьявольскую изворотливость, сумев подобраться почти к самым внешним веркам Албазина, чтобы выведать секреты новейших укреплений. Но уйти им было не суждено.

— И в какую же прорву серебра обходится богдыхану наем этих ойратов? — задумчиво, словно рассуждая сам с собой, произнес Голицын.

Государева оберегателя и дипломата искренне поражало то, сколько Цинская империя вбухивает в эту бесперспективную войну. Суммы выходили астрономическими. По донесениям лазутчиков, маньчжуры обложили тройным военным налогом не только саму Маньчжурию, но и ряд богатых северных китайских провинций. И всё это сгорало здесь, в амурских снегах.

— Лучше бы деньги эти потратили на договор с нами и торговлю, — сокрушался Голицын.

Снизу долетел сухой, раскатистый треск выстрелов. Над перелеском вспухли сизые облачка порохового дыма. Некоторым ойратам, сидевшим на превосходных лошадях, почти удалось вырваться, но татары били на скаку без промаха. Нельзя было оставлять врагу глаза и уши. Если есть возможность зачистить всех соглядатаев в округе, чтобы Канси так и не узнал, чем именно теперь ощетинился Албазин, это нужно делать безжалостно.

Когда последняя точка на снегу замерла, Голицын изящным жестом оправил рукава кафтана.

— Что ж, господа воеводы. Не отобедать ли нам?

Возражений не последовало. И Толбузин, и Бейтон до сих пор втайне поражались тому, как этому московскому франту удавалось даже на краю света, в условиях постоянной работы, учений, перемещений, окружать себя почти дворцовым уютом.

Что на обеде, что на ужине у князя всегда было такое изобилие и изящество сервировки, о котором другие защитники Албазина ранее и помыслить не могли. Секрет крылся в свите Голицына: он привез с собой расторопных слуг, которые мгновенно освоились, наладили поставки дичи, выстроили великолепную кухню и даже умудрялись подавать к столу свежую зелень.

— Пожалуй, съезжу-ка я сперва в Северный речной острог, — сказал Толбузин, поправляя саблю на поясе. — Проверю, как там пушкари обустроились. А к обеду, Василий Васильевич, непременно возвернусь.

Толбузин коротко поклонился и зашагал к лестнице. Обернувшись, Бейтон с гордостью окинул взглядом раскинувшуюся внизу панораму.

Албазин больше не был той деревянной крепостцой, какой его знали еще год назад. За рекордно короткие сроки он превратился в колоссальный, неприступный укрепрайон. Врага теперь встречали не просто грозные стены — по большей части одетые в камень, кирпич и даже невиданный здесь бетон. Врага ждала эшелонированная оборона.

Цепь вынесенных вперед земляных бастионов, соединенных небольшими передовыми острогами, напоминала знаменитые засечные черты на юге России, но с поправкой на передовую инженерную мысль и на артиллерию.

И теперь, когда зимним путем в Албазин доставили еще тридцать тяжелых орудий да батарею, новейших гаубиц-«единорогов» вместе с обученными пушкарями, каждый острог ощетинился убийственной огневой мощью.

Но артиллерией дело не ограничивалось. На подходах к крепости зияли замаскированные волчьи ямы. Четыре кузни в самом Албазине работали день и ночь, исторгая из своего нутра тысячи пудов «чеснока» — страшного оружия против любой конницы.

Стоит вражескому коню или пехотинцу наступить на раскиданные в траве кованые шипы, пробивающие ногу насквозь, — и атака захлебнется в крови еще на дальних подступах.

Не получится отбиться издали, так маньчжурам придется штурмовать сначала первую линию обороны, ложиться костьми на второй, и только потом, если кто-то чудом выживет, они увидят перед собой главные каменные цитадели.

Бейтон проводил взглядом уезжающего Толбузина, тяжело вздохнул и повернулся к Голицыну.

— Нет, Василий Васильевич. Не разумею я китайцев, — покачал головой обрусевший немец. — Нас ведь нынче голыми руками не взять. И до этого стояли намертво, а ведь тогда нас и тысячи не набиралось, да и пушек почитай что не было! А теперь?

Бейтон широким жестом указал на реку.

— По Амуру ходят наши речные корабли с артиллерией. По окрестностям конные разъезды из татар и тунгусов маньчжуров гоняют как зайцев. Казаки от них не отстают, лютуют в набегах. У нас камень, порох, сталь! Почему их богдыхан не договаривается? Зачем гонит людей на верную смерть?

Голицын подошел вплотную к краю башни и устремил тяжелый, проницательный взгляд за Амур, туда, где за лесами лежала империя Цин.

— Потому, Афанасий Иванович, — тихо ответил князь, — что для дракона отступить — значит потерять лицо. А потеря лица для них страшнее потери целой армии. Они еще не утвердились в Китае, а тут проиграть нам, тем паче без боя. Небось и серед ленивых китайцев найдутся те, кто проявит неповиновение маньчжурам. Вот они и желают сковырнуть нас. Да и мы для них, как тот крендель медовый. Столько пушек… в миг бы обросли оружием смертным. Но ничего. Когда они обломают клыки об этот бетон, они заговорят. Сами приползут. А пока… пусть смотрят и боятся.

Голицын на мгновение задумался, глядя на тающий вдали пороховой дым. А может, богдыхан Канси не договаривается просто потому, что уже не может себе этого позволить?

Князь вспомнил недавнюю китайскую делегацию. Послы в шелковых халатах с драконами тонко, витиевато намекали: можно, мол, соблюсти хотя бы формальные обряды. Пусть русские воеводы просто исполнят протокол китайского двора, отобьют земные поклоны правителю Поднебесной, признав его сюзеренитет. Сохранят богдыхану лицо. А уж после этого начнутся реальная политика, торговля и подписание взаимовыгодных договоров.

Будь Албазин один в глухой осаде, не имей он шансов выстоять — дипломат Голицын, возможно, скрипнул бы зубами и пошел на эту унизительную хитрость ради спасения людей. Но сейчас? Когда очевидно, что есть все силы не только отбиться, но и нанести сокрушительный контрудар по маньчжурским крепостям вдоль всего Амура? Нет. При таком раскладе маньчжуры со своими традициями оказались слишком уж негибкими. И поплатились за это.

— Договариваться с руки лишь тогда, когда твой нож уже легонько холодит горло переговорщика, — негромко, но веско произнес Василий Васильевич, обращаясь скорее к ветру, чем к собеседникам.

Затем он изящным движением унизанной перстнями кисти отряхнул со своего бархатного камзола совершенно несуществующую пылинку, развернулся и легким кивком поманил за собой Бейтона.

Афанасий Иванович прекрасно знал этот жест. И отлично понимал, что прямо сейчас его ждет лучшая — и единственная — в радиусе пяти тысяч верст коллекция изысканных вин и крепких настоек. С последним обозом из столицы привезли невообразимое количество элитного алкоголя.

Предназначался он не столько для застолий внутри Албазина, сколько как важнейшая валюта для большой политической игры — подкупать и задабривать местную племенную знать, тунгусов и дауров. Но для высших офицеров Голицын делал исключение.

Пропустив московского дипломата вперед на узкой каменной лестнице, Бейтон в который раз поймал себя на невольном восхищении. Как этому столичному щеголю удается всегда, в любых условиях, выглядеть столь безупречно?

Албазинский гарнизон сейчас не бедствовал. Недавно прибыл обоз с верстами доброго сукна, портные шили не покладая рук. К тому же зимой казаки лихо перехватили огромный китайский караван, доверху груженный теплой одеждой, предназначавшейся для армии вторжения.

Так что голых и босых в крепости не было, все ходили в добротном, теплом, хоть и разномастном. Но одно дело — быть тепло одетым, и совсем другое — стоять по щиколотку в весенней сибирской грязи и выглядеть при этом так, будто ты сейчас войдешь в двери Грановитой палаты. Этим искусством владел только Василий Васильевич.

Однако спокойно насладиться обедом и хрустальным бокалом рейнского не удалось. В дверь трапезной громко постучали.

Огромная армия маньчжурского полководца Ланьтуня всё-таки пришла в движение.

Воздух в штабной избе был сизым от трубочного табака. На столе, поверх раскинутых карт, лежали сброшенные рукавицы и сабли.

— Четырнадцать дён у нас есть, господа. Не более, — хмуро водил пальцем по карте Алексей Ларионович Толбузин.

— Знамо быть, как поступать, — спокойно отозвался Голицын, сидя в резном кресле и поигрывая серебряным кубком. — Отправил ли ты, Алексей Ларионович, гонцов во все ближние и дальние остроги? В Енисейск, в Нерчинск?

— Первое дело, как только весть принесли о выдвижении их воинства, — отрезал Толбузин. — Лучшие всадники ушли. Самые быстрые корабли отправил.

Василий Васильевич удовлетворенно усмехнулся и лишь изящно развел руками, всем своим видом показывая: «Ну так всё. Мы готовы. Осталось лишь с комфортом разгромить врага». Столько готовиться, вбухать такие ресурсы, которые в прямом смысли потом и кровью тащили через тысячи километров, теряя до трети и пушек и… всего. И теперь не выдюжить? Так нельзя.

Но Толбузин и Бейтон не разделяли его светской безмятежности. Они провели в этих суровых краях не одну зиму. В их кровь и плоть въелась привычка выживать на пределе человеческих возможностей, выковыривать последние крохи из амбаров, экономить каждую пулю, сдерживая орды врагов на голом энтузиазме.

Они категорически не привыкли воевать вот так — «по-богатому».

Их разум ветеранов всё еще отказывался верить в происходящее. Как это так: пороха в погребах припасено с лихвой на год непрерывной осады? Как это возможно, что каждый день к пристаням швартуются по два-три судна, доверху груженные отборным зерном, солониной и ядрами? Склады ломились так, что приходилось срочно рубить новые клети.

Голицын, заметив их напряжение, подался вперед и постучал костяшками пальцев по карте.

— Успокойтесь, господа воеводы. Ланьтаню просто нечем взять то, во что мы превратили Албазин. Быстро и безболезненно он не пройдет. Он сломает зубы в первые же дни.

И Голицын был абсолютно прав.

Тот старый, деревянный Албазин, героически выстоявший в прошлой осаде, так и остался стоять на своем месте — немного измененный, превращенный скорее во внутреннюю цитадель. Но вот рядом с ним, вгрызаясь в мерзлую землю, выросла совершенно новая, исполинская фортеция. Ее бастионы были отлиты из камня и цемента — немыслимая роскошь и чудо инженерии для этих диких мест.

Людей под началом трех воевод теперь было в десять раз больше. Артиллерии — в сто раз больше. Смертельная ловушка была открыта, и дракон полз прямо в нее.

— А ведь еще и штуцерники у нас есть, которые уже успели показать себя во всей красе, — Голицын почти откровенно, со вкусом рассмеялся, откинувшись на спинку кресла. — Так разве ж мы не сдюжим супротив их тридцати тысяч? Полноте, господа!

— В здешних местах, князь, всяко бывает. Удача — девка переменчивая, — нахмурился Толбузин, тяжело опираясь кулаками о стол. — Потому нужно крепко думать, гадать и упреждать, что там умыслил Ляньтань. Это их главный воевода. Хитрый лис.

По донесениям глубинной разведки, маньчжуры вели за собой не менее тридцати тысяч человек. Цифра для этих мест поистине колоссальная. Приамурье и северные границы империи Цин были дикими, суровыми землями. По сравнению с оживленным, густонаселенным срединным Китаем — это была безлюдная, ледяная пустыня.

И это несмотря на то, что сельскохозяйственных угодий тут много. Так много, что можно спокойно кормить всех переселенцев и еще с Китаем торговать зерном.

Любой военачальник понимал: снабжение такой оравы в тайге висит на волоске. Прокормить тридцать тысяч прожорливых ртов, когда обозы вязнут в весенней распутице, архисложно. Тем более сейчас, когда Цинская империя еще не до конца погасила внутренние бунты на юге и вела изнурительные кампании на других границах.

Но цифра все равно пугала.

Пугала всех, кроме Голицына. Как человек государственного масштаба, Василий Васильевич привык к иным порядкам величин. Он прекрасно знал, что Русское царство, случись большая беда и напрягись оно изо всех сил, способно выставить единовременно и сто пятьдесят, и сто семьдесят тысяч войска с поместной конницей и казачьими полками. Для него тридцать тысяч были просто крупной армией.

А вот местные воеводы, привыкшие к сибирским реалиям, где отряд в триста сабель уже считался грозной силой, способной покорять целые народы, от такой махины невольно ежились.

У Албазина оставалось четырнадцать дней.

Четырнадцать дней бешеной, лязгающей железом подготовки. Да, укрепления были возведены, но предстояло вдохнуть в них жизнь.

Эти две недели слились в один непрерывный гул. По ночам скрытно минировались подходы к передовым бастионам — телеги выезжали за ворота, и сотни пудов кованого «чеснока» веером разлетались в высокую траву и весеннюю грязь, превращая поле в невидимую мясорубку для пехоты и коней. Проводились учения пушкарей: расчеты доводили свои действия до автоматизма, чтобы бить картечью вслепую, по заранее пристрелянным ориентирам.

Далеко в тайгу ушли усиленные конные разъезды из татар и тунгусов с приказом жалить армию Ланьтаня на марше: резать обозы, травить колодцы, убивать фуражиров и не давать спать по ночам. Отправились в свой рейд и диверсанты — недавнее пополнение, знаменитые «птенцы Стрельчина».

Эти люди, скорее похожие на призраков, чем на солдат, получили от Голицына особые, личные указания. Впрочем, они и сами прекрасно знали, в какие кровавые и болезненные точки бить врага.

А потом на переговоры прибыл он. Ляньтань.

Маньчжурский главнокомандующий не выглядел сказочным великаном или свирепым степным батуром. Это был невысокий, сухой человек с пронзительным взглядом стратега и мудреца. Его глаза цепко фиксировали каждую деталь.

Голицын и Толбузин разыграли встречу как по нотам. Парламентеров приняли в самой отдаленной, нарочито скромной передовой крепостице — глухом земляном редуте. Все это было сделано для того, чтобы Ланьтань не смог рассмотреть ни бетонных цитаделей основного укрепрайона, ни истинного количества пушек.

— Я удивлен, — Ланьтань заговорил первым. Вопреки ожиданиям русских, он обошелся без долгих восточных расшаркиваний и цветочных метафор. Он перешел прямо к делу. — Я был в этих краях чуть больше года назад, и здесь не было и половины того, что нарыто сейчас.

Маньчжур окинул взглядом бревенчатые стены переговорной избы.

— Вы должны срыть эту крепость, — ровным, почти будничным тоном продолжил полководец. — Срыть до основания. А мы взамен готовы разрешить вам проход по Амуру. Быть может, даже позволим заходить с товарами в Сунгари. С обязательным таможенным досмотром, разумеется. Соглашайтесь. Москва далеко — год в пути. А Пекин близко. Меньше месяца пути.

Голицын чуть наклонил голову, внимательно слушая гортанную китайскую речь, которую тут же перекладывал на русский толмач. Впрочем, князь уже несколько месяцев усердно изучал язык противника и улавливал суть еще до перевода.

— Я понимаю, славный Ланьтань, что ты, как верный слуга богдыхана, просто обязан был произнести эти слова для протокола, — Василий Васильевич мягко улыбнулся. — Но давай отбросим эти условности. Раз уж мы сели за один стол, давай говорить начистоту. Мы оба знаем, что ничего мы срывать не будем.

Ланьтань медленно поднялся со своего табурета, поправляя тяжелый шелк одеяния. Лицо его оставалось каменным.

— Тогда, к моему глубочайшему сожалению, — произнес он, глядя Голицыну в глаза, — сперва нам придется пролить кровь. Много крови. А уже потом разговаривать. Но беда в том, русский князь, что когда льется кровь, разговаривать уже не хочется. Одним хочется мстить, а другим — добить подранка.

— Глубокая мысль. Истинно так, — кивнул Голицын, даже не думая вставать. Князь небрежно покрутил на пальце перстень с огромным сапфиром. — Но смею тебя заверить, почтенный, что и поражения бывают разными.

Ланьтань замер у дверей. Толмач поперхнулся, но перевел.

— Война — дело темное, — негромко, доверительно продолжил Василий Васильевич. — Если вдруг, в пылу осады, ты, Ланьтань, совершенно случайно совершишь какую-нибудь… скажем так, небольшую тактическую ошибку. Ошибку, которая позволит нам сохранить жизни наших солдат, а тебе — сохранить остатки армии… Я эту ошибку пойму.

Голицын сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, и добавил с холодной, деловой интонацией:

— А еще я ее оценю. В очень большое количество отборного серебра.

Ланьтань на секунду замер. Затем уголки его губ едва заметно дрогнули в усмешке. Он не возмутился. Не выхватил саблю от нанесенного оскорбления. Он лишь бросил долгий, оценивающий взгляд на русского дипломата.

Да, он был гордым маньчжуром. И маньчжуры исторически презирали этнических китайцев именно за их повальную, въевшуюся в плоть и кровь коррупцию. Но, как оказалось, хваленая маньчжурская принципиальность и честность работали лишь до того момента, пока им самим не начинали предлагать взятки. Причем взятки имперского размаха — за решение вопросов ценой в тысячи жизней.

Ланьтань ничего не ответил. Он молча вышел на морозный воздух. Но Голицын, оставшись в избе, удовлетворенно отпил вина. Наживка была заброшена. Теперь дракону предстояло решить: попытаться проглотить бетонную крепость или взять серебро и уйти живым.

Полководец Ляньтань отнюдь не был бессребреником. Он не был казнокрадом в привычном, наглом понимании этого слова, не обворовывал собственное войско в открытую, а потому в Пекине считался человеком кристально чистым. Но истина заключалась в другом: он просто воровал изящнее и брал меньше, чем остальные царедворцы. И предложение русского князя глубоко запало в его расчетливый ум.

Однако маньчжурская гордость требовала пробы сил.

— Ты с чего пообещал ему серебро за ошибку? — спросил Талбузин, начиная даже обижаться на то, что с ним не согласована попытка покупки лояльности вражеского полководца.

— А ты видел, каким внимательным и как вел себя толмач китайский? Не прост он… И что услышит? Что за ошибки полководца мы платим? — Голицын устроил урок дипломатии.

— А ведь любое можно принять за намеренную ошибку и тогда…

— Все верно. И тогда Ландуня, поистине неплохого полководца, его обвинят. Солдаты расстроятся, офицеры потеряют дух…

— Ох и хитер же ты, Голицын…

«Был бы поистине хитер, не пойман был бы во время Стрелецкого бунта,» — подумал Василий Васильевич.