Слуга Государев 9. Империя

Глава 2

Преображенское

19 февраля 1685 год.

Я бы этому крикуну, который ворвался прямо на бал и с порога вывалил важнейшие государственные вести, язык бы укоротил на пару дюймов. Собственноручно. Каким нужно быть идиотом, чтобы орать о таких вещах посреди празднично освещенного зала, на глазах у десятков иностранных соглядатаев и впечатлительных придворных дам? Нет ничего страшнее и губительнее для воюющей державы, чем всеобщая, мгновенно поглощающая рассудок паника.

А ведь ситуацию нужно было понимать во всей ее леденящей душу глубине. Иррациональный, вековой страх перед Дикой Степью, перед османами, которые в глазах обывателя казались несокрушимой адской ордой… Да еще помноженный на слухи о том, что турки действуют если не в прямом военном союзе, то, как минимум, в дьявольски точной согласованности с австрийцами!

«Всё пропало, мы в осаде шведов, турок, австрийцев и…» — вот как в двух словах можно было охарактеризовать ту удушливую атмосферу, что мгновенно повисла в русском обществе. И, признаться честно, этим упадническим тенденциям было дьявольски сложно не поддаться. Требовалась поистине ледяная выдержка, чтобы сохранить холодную, трезвую голову, когда вокруг все готовились надевать саван.

Нас в полумраке государева кабинета было шестеро.

Впрочем, тех, кто реально вел игру и обсуждал геополитический капкан, было только трое: я, государь и привлеченный мной для «консультаций» Бернард Таннер. Вернее, это было его собеседование.

Этот дипломат, по законам жанра и тайной войны, уже давным-давно должен был лежать в дубовом гробу. Учитывая то, что он знал, и с каким смертоносным багажом секретных сведений он сбежал из Священной Римской империи, его выживание было чудом. Явная недоработка наших «западных партнеров», которых впору было уже открыто называть врагами.

И прямо сейчас, в этой душной комнате, Таннер проходил ту самую, главную проверку на лояльность. Проверку на право жить.

Он это прекрасно понимал. Дипломат то и дело нервно поглядывал именно в мою сторону. Он чувствовал, и небезосновательно, что если сейчас начнет вилять хвостом, юлить или гнать государю откровенную дезинформацию, я раскушу это в ту же секунду. И тогда вопрос о службе Таннера под сенью двуглавого орла отпадет сам собой. Его просто объявят изобличенным шпионом Священной Римской империи со всеми вытекающими из этого подвально-пыточными последствиями. Именно такой исход напрашивался в первую очередь, оттого-то я и сомневался в каждом его слове, препарируя его речь, как хирург.

С другой же стороны, австриец был загнан в угол. Чтобы купить свою жизнь и должность в России, он был вынужден прямо сейчас произносить слова, которые ставили жирный, несмываемый крест на его возвращении в Вену. Шаг вправо, шаг влево — плаха.

Трое других присутствующих сидели в тени, не проронив ни звука.

Неподалеку от меня, тяжело опираясь на подлокотники кресла, восседал один из представителей могущественного клана Долгоруковых. Чуть поодаль — выходец из рода Барятинских.

Зачем государь притащил сюда этих товарищей, я до конца так и не понял. Скорее всего, эти заросшие бородами столпы общества олицетворяли собой ту самую глухую, вязкую реакцию, которая только и ждет момента, чтобы вставить толстое бревно в спицы раскручивающегося маховика моих реформ. Если царь решил, что каждое его слово, каждое политическое решение должно сопровождаться молчаливым одобрением (или осуждением) представителей древних, старорусских боярских родов — то я не собирался прыгать от радости. Напротив, с этим явлением нужно было срочно что-то делать.

Иначе того и гляди, эти ушлые, прожженные в дворцовых интригах ребята утащат молодого Петра в свою орбиту. Опутают старыми связями, хотя бы частично. Начнут навязывать выгодный им брак. И пусть с девкой Лопухиной у них не выгорело — она так откровенно и дико напугала всех своим неадекватным поведением, что дорога к венцу ей теперь заказана. Даже если она сейчас на год запрется по монастырям, отмаливая грехи, а потом предстанет перед двором образцом благочестия в ясном уме — ее сумасшедшие выходки никто не забудет. Двор злопамятен.

А правящая элита, уцелевшие Романовы, и, прежде всего, вдовствующая царица Наталья Кирилловна, относились к вопросу престолонаследия с фанатичной ревностью. Им нужно было здоровое потомство от Петра Алексеевича. Любой ценой. Хватит с них. Сколько же можно терпеть, чтобы у Романовых (да и у Рюриковичей до них) из поколения в поколение рождались и выживали дети с явными физическими или психологическими уродствами! Кровь нужно было чистить, а не мешать с сомнительными боярскими дочками.

Шестым человеком в комнате, сидевшим в сторонке и внимательно наблюдавшим за происходящим, был Артамон Сергеевич Матвеев.

Он находился здесь как явный, осязаемый противовес старым элитам. И вот на кого мне действительно стоило опираться в этой змеиной яме в первую очередь! Матвеев не был родовитым снобом, в отличие от тех же Долгоруковых. Он не вел свою родословную от Рюрика. Он был, по сути, боярином в первом поколении — человеком, который вырвался наверх при Алексее Михайловиче исключительно благодаря своему блестящему уму, хватке и преданности. Матвеев предвосхитил саму эпоху появления новых русских элит, тех самых «птенцов», которым не важна порода, а важен результат.

Но сейчас, по негласному регламенту этой странной встречи, Артамон Сергеевич тоже должен был лишь слушать и запоминать, о чем мы с государем потрошим Таннера.

Будь я глупее и моложе, я мог бы оскорбиться. Мог бы решить, что государь мне не до конца доверяет. Ведь эти умудренные сединами и интригами мужи, посаженные в кабинете, были призваны слушать мои переговоры для того, чтобы царь мог сверить впечатления и принять максимально выверенное, защищенное от моей возможной ошибки решение. Своеобразный суд присяжных.

Но я не обижался. Потому что в этой параноидальной государевой осторожности была львиная доля моей собственной вины.

Или моей главной заслуги. Это смотря с какой стороны посмотреть.

— … И связи с запорожскими казаками австрийские представители уже имели, — голос бывшего посла Священной Римской империи звучал четко, без запинок. Таннер прекрасно осознавал, что его жизнь сейчас висит на кончике языка. — Но так как Вена состояла в союзе с Речью Посполитой, эти сношения велись через посредников. Через поляков.

— Означает ли это, — я подался вперед, впиваясь взглядом в потеющее лицо дипломата, — что теперь, после ослабления Польши и того факта, что она по уши завязла в гражданской войне, австрийцы начали искать прямых связей с запорожским казачеством? Сами, без польских псов?

— Эти контакты не прерывались, — сглотнув, ответил Таннер. — Просто Габсбурги до поры не действовали откровенно и решительно. В преддверии большой войны с Османской империей им было крайне невыгодно вызывать недовольство Варшавы.

Мне было предельно ясно, что происходит на великой шахматной доске. Геополитический пасьянс складывался в мерзкую, кровавую картину. Но прежде чем озвучить царю истинные причины надвигающегося бунта, я должен был всесторонне, до самого дна, осветить гниющую обстановку вокруг украинского казачества.

Для этой цели в кабинете находился еще один персонаж. Глаза б мои его не видели, но сейчас, для полноты картины и наглядной демонстрации, его присутствие было необходимо.

В самом темном углу, откинувшись на спинку стула и всем своим видом демонстрируя презрительное безразличие к происходящему, словно бы дремал Петр Дорошенко. Бывший гетман. Один из самых одиозных опальных вождей малороссийских казаков. Человек, который в свое время без колебаний лег под турецкого султана, приведя османов на родные земли ради войны с Речью Посполитой. Зачем этого откровенного политического проститута, залившего кровью половину Украины, вообще позвали в Россию на почетное поселение — моему разуму было не постичь. Я не видел в нем никакой серьезной фигуры, которую можно было бы разыграть в будущих партиях.

Возможно, его показная апатия объяснялась банальным похмельем. Приехав в Москву, этот товарищ умудрился со своими подельниками изрядно нажраться, и теперь от угла, где он сидел, ощутимо тянуло перегаром и кислым потом. К слову… В Москве пока еще не было тех питейных заведений, где можно вот так пить по ночам. Но свинья ведь везде грязь найдет.

— Эй, пан Дорошенко, — брезгливо бросил я, не скрывая презрения в голосе. — Очнись. Каково истинное отношение запорожских старшин к усилению Российской державы?

И тут эта пьяная скотина выдала. Словно бы специально смерти искал, падаль.

Дорошенко тяжело поднял налитые кровью глаза, губы его искривились в змеиной усмешке, и он прохрипел:

— … Москалей на ножи… а выблядков ваших — на вилы… Так они и желают.

В кабинете повисла мертвая, звенящая тишина. Я краем глаза увидел, как у Петра Алексеевича побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотники, а желваки на скулах заходили ходуном. Государь заскрежетал зубами с такой силой, что, казалось, сейчас эмаль брызнет.

— Всё понятно. Можешь дальше не утруждать свою глотку, в которую стоило бы свинца налить, — холодно отрезал я, перекрывая готовый сорваться царский гнев. Я повернулся к царю. — Теперь позвольте, Ваше Величество, я изложу то, как вижу ситуацию в целом?

Петр, тяжело дыша через нос, коротко, рвано кивнул.

— Казачество, государь, желает только одного — ни перед кем не гнуть шею и управлять собой самостоятельно. Причины тут кроются не в высоких материях, а в банальной жадности. Казацкие старшины по уровню своих богатств, по количеству земли и рабов уже давно не уступают польским магнатам. И они хотят это всё сохранить. А это категорически невозможно, если на их земли придет Россия со своим строгим порядком, регулярной армией, законами, учетом и державным аппаратом.

Я видел, что мои слова режут слух присутствующим. Артамон Сергеевич Матвеев, сидевший в сторонке, возмущенно дернулся вперед, собираясь, видимо, завести шарманку про «единоверных братьев-православных», но один испепеляющий, тяжелый взгляд Петра Алексеевича буквально впечатал старого боярина обратно в кресло.

— Нельзя предаваться сладким домыслам, — жестко продолжил я, глядя прямо в глаза царю. — Далеко не все в тех краях действительно любят или ждут Россию. Казацкая вольность — это не государство. Это Дикое Поле с саблей наголо. И добровольно лишаться права грабить и не платить налоги никто не захочет. Это данность, с которой нам придется работать огнем и мечом. К тому же эти земли слишком долго находились под пятой Речи Посполитой — государства, крайне враждебного по отношению к нам. Яд польской мысли и их уклада жизни глубоко въелся в умы старшины.

Я сделал небольшую паузу, налил из серебряного кувшина воды и сделал глоток, смачивая пересохшее горло. Мне нужно было, чтобы следующая мысль осела в их головах намертво.

— Второе. И австрийцы, и османы до животного ужаса напуганы тем, как мы научились воевать. А австриякам обидно вдвойне. Мы спасли их шкуру, мы освобождали для них Вену, которую они затем, по своей бездарности, снова не смогли удержать. Здравомыслящие политики в Вене прекрасно понимают: если бы не наше вмешательство, эта война длилась бы десятилетиями. И я почти уверен, что Австрия была бы стерта в порошок еще на первом этапе, пока неповоротливая Европа пыталась бы сплотиться против турок. Впрочем, в единство Европы я не верю от слова совсем.

— Не томи, Егор Иванович, — голос государя прозвучал низко и строго, как удар колокола. — Говори главное.

— Главное, Ваше Величество, предельно ясно, — я поставил кубок на стол. — Биться нам придется с нашим основным врагом — Османской империей. Но турки не ударят в лоб. Они хитры. Они включатся в прямую борьбу только после того, как мы по уши увязнем в кровавой резне с казаками.

Как более подробно было бы рассказать про «прокси» войска, что стало нормой в будущем, я не нашелся. Я подошел к разложенной на столе карте и ткнул пальцем в Причерноморье.

— Бунт вспыхнет в тылу. Казаки начнут резать наши пути, перекрывая все дороги снабжения в Крым. Они отрежут наши передовые гарнизоны от обозов с хлебом и порохом. И вот тогда, когда наши полки будут истощены блокадой, османские войска и их флот получат безграничные возможности для маневра. Они просто перехватят Крым голыми руками. А Вена? Вена будет радостно подливать масло в огонь, спонсируя казаков через своих шпионов.

Я усмехнулся, глядя на побледневшего Таннера.

— Впрочем, это продлится недолго. Не думаю, что в подвалах Габсбургов сейчас завалялось много лишнего серебра. А украинские казаки, государь, на малую плату за предательство никогда не соглашались.

В целом картина грядущего капкана была предельно ясна всем присутствующим. Но, если уж говорить начистоту, весь этот спектакль в государевом кабинете — эту развернутую, словно для нерадивых учеников, лекцию по геополитике — я затеял исключительно с одной целью. Мне нужно было до звона в нервах проверить лояльность Бернарда Таннера.

Когда мы, откланявшись, наконец вышли из душного кабинета Петра Алексеевича в прохладные, гулкие коридоры дворца, австриец едва заметно выдохнул. Он был бледен, а на его напудренном лбу блестела испарина.

Я остановился, пропуская мимо спешащих куда-то дьяков, повернулся к бывшему послу и вкрадчиво спросил:

— Ну что, Бернард? Готов ли ты теперь русской короне настоящую службу сослужить?

Таннер нервно сглотнул, затравленно оглянулся по сторонам и почти прошептал:

— Только ради всех святых, не говори мне, что ты хочешь направить меня послом к этим дикарям… к казакам? Я же не вернусь оттуда с головой на плечах!

— Признаюсь честно, мысль такая была, — я усмехнулся, наслаждаясь его ужасом. — Но не бойся. Для визита в Дикое Поле у меня есть другие, менее ценные люди. Нет… не так, более способные к таким делам люди. Именно они донесут до казацких старшин благую весть о том, что Москва готова щедро перекупать их сабли.

— Хочешь посеять разброд, жадность и недоверие среди казачества, чтобы они вцепились друг другу в глотки, а потом разом по ним ударить? — дипломат мгновенно уловил суть интриги. Умный сукин сын, ничего не скажешь.

— Давай-ка, Бернард, ты все свои блестящие аналитические догадки оставишь при себе, — мой голос лязгнул металлом. — От тебя мне нужно другое. Мне нужно тайное, но совершенно обязательное письмо твоему бывшему сюзерену, императору Леопольду. Письмо, написанное твоей рукой, твоим слогом и скрепленное твоей печатью.

Австриец побледнел еще сильнее, если такое вообще было возможно.

— Господи… Если я стану откровенно и нагло врать в депешах в Вену, как я смогу потом вообще исполнять обязанности дипломата? Мое имя будет растоптано! Об этом же рано или поздно станет известно всей Европе, и тогда я стану изгоем!

— Успокойся. Прямая ложь — удел дураков, — я похлопал его по вздрагивающему плечу. — Мы составим твое послание так тонко, что комар носа не подточит. Ты напишешь, что «достоверно слышал некие слухи», что «осмеливаешься предполагать», но «в деталях не уверен». А я, в свою очередь, совершенно случайно «проговорюсь» в приватной беседе, подтверждая твои измышления. Или…

Я выдержал театральную паузу и, глядя прямо в его бегающие глаза, невинно поинтересовался:

— А ты часом не заметил, Бернард, что в последние недели за тобой по пятам топчутся какие-то хмурые люди? И я сейчас говорю отнюдь не о твоей официальной охране.

— Заметил, — предельно серьезно, с затаенной злобой ответил Таннер. — Но с недавних пор они ходить перестали. Я так понимаю, барон, меня всё это время держали на улице как живую наживку, чтобы выявить и поймать австрийских шпиков?

— Не так, Бернард. Они не были австрийцами. Они были твоими земляками, богемцами, — ласково поправил я.

Этот крошечный факт, брошенный вскользь, произвел на Таннера эффект удара под дых. Осознание того, что за ним шпионили не чужие, а свои же, богемские братья по крови, изрядно его подкосило.

— Мы взяли не всех. Кое-кого мы специально оставили на свободе, — продолжил я добивать австрийца. — Так что не беспокойся, за их здоровьем ведется серьезный пригляд. И вот именно им, этим недобитым ушам Вены, мы «скормим» те самые сведения, которые ты изложишь в своем письме Леопольду. Так что твои слова не прозвучат как ложь дипломата-перебежчика. Они станут лишь блестящим подтверждением агентурных данных. В противном случае ни Император, ни его канцлер никогда не поверят простым богемским ремесленникам, чье шпионское ремесло оказалось столь убогим, что не пригодилось ни на родине, ни у нас.

— Очень… мудрено сплетено, — сглотнув ком в горле, выдавил Таннер, глядя на меня со смесью восхищения и животного страха.

— Зато действенно. Сделаешь всё чисто — и я лично буду способствовать тому, чтобы государь утвердил тебя нашим полномочным послом в европейских столицах. Но ты должен зарубить себе на носу: одной лишь парадной дипломатией ты заниматься не будешь. Плащи и кинжалы, подкуп и шантаж, дезинформация и вербовка — вот твоя истинная работа. Если ты этого не примешь, то послом Российской державы тебе не бывать.

Оставив переваривающего информацию Таннера в коридоре, я зашагал прочь.

Многие при дворе откровенно не понимали, почему в последние дни я хожу такой подозрительно умиротворенный, едва ли не светящийся от радости. А я и не собирался никому объяснять, что эта надвигающаяся казацкая война — даже в условиях, когда наши основные силы скованы на севере — была для строящейся Империи невероятно, сказочно выгодна!

Где бы мы еще, в здравом уме и твердой памяти, нашли столь железобетонный, законный повод, чтобы раз и навсегда прижать к ногтю эту бандитскую казацкую вольницу на Запорожье? А тут они сами, своими руками, разрывают договоры и выходят на тропу войны. Это развязывало мне руки для таких радикальных зачисток, о которых раньше нельзя было и мечтать. И прямо сейчас я ковал оружие для этой зачистки. Оружие куда более страшное, чем чугунные пушки.

От автора: https://author.today/work/565001 Ученик великого реставратора — теперь кладбищенский сторож. Случайная находка возвращает ему интерес к жизни. Но в древнем Пскове и в теле настоящего князя!