Слуга Государев 9. Империя

Глава 19

Москва

11 мая 1685 года

Звенела не только Москва. Казалось, сама плоть земли русской, от промерзших северных морей до южных степей, вибрирует и переливается оглушительным, торжествующим бронзовым гулом.

Я приложил все мыслимые и немыслимые усилия, задействовал весь административный ресурс, чтобы благая, переворачивающая ход мировой истории весть долетела даже до относительно дальних пределов. Чтобы седой Киев, своенравная Казань, суровый Новгород вздрогнули от раскатистого благовеста: Московское Царство, стряхнув с себя вековую пыль, на глазах у изумленного мира трансформируется в Российскую Империю.

Во все концы необъятной державы полетели взмыленные гонцы. Разве что на Дальний Восток, к сибирским острогам, весть будет ползти полгода — но и туда уже мчались вестовые с запечатанными сургучом тулами. Из государственной казны были выделены колоссальные средства. Указ был строг: людей столичных, али иных градов империи, накормить досыта, напоить хмельным, учинить такой праздник, чтобы и правнукам рассказывали. Наказ был отдан уже не воеводам, губернаторам.

Но… с одним маленьким, сугубо моим, современным дополнением. Каждый воевода, каждый чиновник был обязан в письменной форме, до последней полушки, отчитаться за каждую потраченную копейку и каждое проведенное торжество. А коли в какой губернии праздника не учинят, а казна исчезнет — туда немедленно выедет Следственная комиссия и Тайная канцелярия. И гореть тогда казнокрадам в срубах, ибо расцениваться это будет не как воровство, а как зловещий тайный умысел и государева измена.

Да, вместо того чтобы просто ликовать вместе со всеми, мне приходилось держать чиновничий аппарат за горло стальной хваткой. К слову не только мне, но и всем остальным членам Боярской комиссии, кто был назначен участвовать в подготовке коронации.

Но иначе здесь нельзя. Эта страна понимает только силу. Стоит ослабить вожжи — и эти благообразные бывшие воеводы, ставшие губернаторами, в собольих шубах решат, что государь просто решил выписать им очередную «премию» в личный карман. Вырвут уши вместе с головой — вот единственное предупреждение, которое работает безотказно.

Еще, конечно, предстоит узнать, как именно на местах исполнили указ, но здесь, в сердце страны, в Москве, дух Великого, поистине сакрального торжества создать удалось сполна.

Я сидел в первых рядах трибун, сколоченных из свежего, пахнущего смолой теса, в числе самых знатных, самых могущественных людей новорожденной Империи. Символично для меня, но эти трибуны возвели ровно на том месте, где в моем родном, далеком времени будет стоять гранитный Мавзолей. На костях будущего мы праздновали величайшее событие прошлого.

Сама коронация тринадцатилетнего Петра Алексеевича еще не свершилась. Прямо сейчас, скрытый от людских глаз, юный, но уже познавший тяжесть абсолютной власти монарх завершал трое суток строгого поста и непрестанных молитв Господу, готовясь принять на свои мальчишеские плечи колоссальный, почти неподъемный груз венца.

А мы, русская элита чинно сидели на возвышении и смотрели на площадь. Ну как центральный комитет партии в СССР.

По ту сторону оцепления бушевало людское море. Народ неистовствовал. В небо взлетали тысячи шапок, воздух дрожал от многоголосого «Ура!», в котором то и дело проскальзывала забористая, исконно русская похабщина от переизбытка чувств.

— … твою мать… пиз… как зае… — вот так выражали люди свои искренние чувства.

Но в этом не было злобы. Люди были искренне, до слез счастливы. И дело было вовсе не в чарке казенного хлебного вина, которую щедро наливали каждому пришедшему на Красную Площадь. Воздух здесь был наэлектризован так, что можно было захмелеть без капли алкоголя — от одних лишь бушующих, первобытных эмоций просыпающегося исполина.

По площади шел военный парад.

Если смотреть придирчивым взглядом человека из двадцать первого века — строевая у нас хромала, и еще как. Даже элитные преображенцы, шагая мимо трибун, не смогли удержать идеально ровные «коробочки». Но ведь это мне было с чем сравнивать. Перед моими глазами стояла другая Красная площадь, чеканный шаг победителей сорок пятого года, звон медалей и брошенные к подножию знамена.

Но здесь и сейчас — время другое. И прямо на моих глазах куется та самая армия, что однажды дойдет до Парижа и Берлина, ну если надо, конечно. Все же историю я изменил и сильно.

Но глядя на них, на солдат, я принял твердое решение: при каждой дивизии обязательно будет сформирована особая рота почетного караула с безупречной строевой подготовкой. Этот военный парад, если его чуть отшлифовать, мы сделаем ежегодным. Боже, как же это величественно! Как красиво и как пронзительно патриотично!

Даже я, прожженный циник из будущего, смотрел на этих бравых солдат в зеленых мундирах, на сверкающий лес примкнутых штыков, на молодых, гордых офицеров — и чувствовал, как к горлу подкатывает комок. Сердце переполняла звенящая гордость и абсолютная, железобетонная уверенность: моя держава — самая могущественная в мире. Нам всё по плечу. Любые шведы, турки, любые европейские коалиции обломают зубы об эту стену. И я безумно надеялся, что каждый юнец, стоящий сейчас в толпе, испытывает те же эмоции. Что в них разгорается жгучее желание встать в этот строй, внести свою каплю крови и пота в эту великодержавную мощь.

Ритм барабанов начал стихать. Парад близился к завершению.

А это означало лишь одно: скоро, вот еще проедут пушки, и вся наша процессия должна сняться с мест и проследовать под древние, расписные своды Храма Василия Блаженного. Именно там помазанник Божий, тринадцатилетний отрок, отныне — Император Всероссийский, Белой и Малой Руси, Казанский и Астраханский, Псковский и Новгородский господарь и прочая, прочая, прочая — водрузит на свою голову тяжелую, осыпанную алмазами корону.

Я смотрел на пестрые купола собора и ловил себя на досадливой мысли. Нам бы сейчас храм другой! Исполинский, величественный, из мрамора и золота, чтобы вместил в себя тысяч десять человек — вот это был бы масштаб, достойный рождения Империи! А так, из-за тесноты старинного собора, выходило, что даже мы, первые лица государства, шли на таинство без жен и сыновей.

Что уж говорить о спесивых представителях иностранных делегаций. Они прибыли, хоть и кривили носы, но диктовать условия здесь больше никто не мог. В храм пускали строго по одному человеку от посольства. Я видел их лица. Видел, как бледнеют спесивые британцы и хмурятся французы, зажатые в кольце сверкающих русских штыков.

Они наконец-то поняли. Они приехали в «варварскую Московию», а присутствуют при рождении Империи, которая заставит их всех содрогнуться. Икнется вам, господа хорошие. Ох, как икнется.

Завершали этот грандиозный парад подлинные исполины войны — колоссальные осадные пушки. Их тащили десятки тяжеловозов, взмыленных от натуги. Чудовищные бронзовые левиафаны, чьи жерла зияли черной пустотой, давили своими огромными коваными колесами брусчатку Красной площади так, что дрожь земли отдавалась прямо в наших подошвах. Толпа при виде этих огнедышащих монстров испуганно и восторженно ахнула. Для простого люда и иностранных послов это был абсолютный, подавляющий символ мощи.

Но я смотрел на этих неповоротливых гигантов со снисходительной усмешкой человека, знающего будущее. Я прекрасно понимал, что подобные орудия, несмотря на их пугающую исполинскость, уже безвозвратно уходят в прошлое. Громоздкие, требующие прорвы времени на перезарядку и наводку, они стали динозаврами на поле боя. Да, ненадолго они исчезнут с первых ролей, но только для того, чтобы однажды вернуться в совершенно ином, смертоносном качестве — когда наступит эра нарезных пушечных стволов.

К слову, в глубочайшей тайне, за закрытыми дверями оружейных мануфактур, мы уже вовсю экспериментировали в этом направлении. Если у нас получилось создать и масштабировать станок для нарезки винтовочных стволов, то, увеличив его габариты, мы сможем нарезать и артиллерию. И когда это произойдет, русская армия получит такую невероятную дальность и снайперскую точность огня, что в клочья разорвет всю существующую тактику современного боя. Ни одна крепость Европы не устоит.

Едва последняя, самая массивная пушка тяжело прокатилась мимо нашей трибуны, произошло нечто, от чего у меня в очередной раз радостно екнуло сердце. Не сговариваясь, не ожидая окриков распорядителей, тяжеловесные, облаченные в парчу и бархат бояре и князья одновременно поднялись со своих мест.

И, слава Богу, свершилось чудо, немыслимое еще десяток лет назад! Никто не начал привычно «чиниться», не стал с пеной у рта доказывать свою родовую спесь — кто должен идти впереди, а кто позади, чья порода древнее и кто ближе к государю. Великая Империя стирала старую, затхлую местническую гниль. Единым, монолитным строем, полным сурового достоинства, элита государства направилась к расписным шатрам собора Василия Блаженного.

Народ подался было вперед, словно единая приливная волна, желая устремиться вслед за боярами, чтобы хоть краем глаза увидеть таинство. Но тут в дело вступила она — моя гордость. Милиция.

Крепкие парни выстроились в непробиваемую живую стену, вежливо, но с непререкаемой жесткостью останавливая ликующую толпу. А когда мы, высшие сановники, переступили порог храма, за нашими спинами с гулким, тяжелым стуком захлопнулись массивные дубовые двери, словно защелкнулся замок гигантского сейфа. Милиция осталась снаружи, железобетонно охраняя общественный порядок и покой рождающейся Империи.

Стоя в полумраке притвора, вдыхая густой запах ладана, я не мог не насладиться моментом триумфа. Наконец-то! Наконец-то в стране в целом завершено колоссальное, тектоническое переустройство не только армейской системы, но и успешно стартовала реформа поддержания внутреннего порядка — та самая, которую я, не мудрствуя лукаво, назвал милицейской.

Старое стрелецкое войско, эта вечная пороховая бочка московских царей, просто не вписывалось в современную, мобильную модель ведения войны. Требования к логистике, к срокам выдвижения полков на театр боевых действий возросли многократно. А стрельцы с их лавками, огородами и семьями были непозволительно, катастрофически медлительными. И исправить это полумерами было невозможно, пока они оставались замкнутой кастой «стрельцов».

В моей памяти из прошлой жизни навсегда отпечаталась мрачная картина Сурикова «Утро стрелецкой казни». Плахи, кровь, отрубленные головы на Красной площади, дикий вой жен и матерей… Я не мог, не имел права допустить такого финала. Я переиграл саму историю. Никакого кровавого утра, никаких больше стрелецких бунтов!

Комплектование новых, регулярных войск шло гладко, без надрывов и крестьянских стонов. Да, мы ввели рекрутскую повинность — и об этом до сих пор шли горячие споры в Думе, но я железной рукой продавливал свой вариант военной машины. Пока что насильно набрали немного, чуть более двух тысяч рекрутов. Основной костяк новой непобедимой армии формировался за счет добровольцев: охочих мещан и вольных крестьян.

Огромную роль сыграл закон о запрете иметь личных боевых холопов. Государь удивился, что такой закон вообще нужен. Но да… личных охран, целых военных компаний у боярских родов хватало. Не так открыто, как, например, это было поставлено у поляков и литвинов, но хватало и у нас.

Вся эта вооруженная свита, десятилетиями кормившаяся при богатых боярах, в одночасье оказалась вне закона. А что им было делать? Ничего, кроме как профессионально убивать, они не умели. И сотни этих прекрасно обученных, свирепых рубак хлынули в государственную армию, став отличными унтер-офицерами.

Со стрельцами же мы поступили с хирургической, иезуитской точностью. Те, кто был молод и горяч, добровольно влились в регулярные полки. Те, кто постарше и побогаче, предпочли остаться при своих ремеслах и торговле, сдав мушкеты и бердыши. Тем самым мы одним гениальным росчерком пера создали в России целую прослойку так необходимого государству «третьего сословия» — зарождающуюся буржуазию.

Но были и другие. Те стрельцы, у которых бизнес не шел, или кто вовсе пропил свои лавки. Именно они, вместе с бывшими городовыми казаками, пошли на службу в Милицию. Это стали наши внутренние войска, оплот порядка.

Разумеется, с этим взрывоопасным контингентом велась жесточайшая, кропотливая идеологическая работа. Допустить даже малейшую предпосылку к тому, чтобы эти вооруженные люди вдруг вспомнили, что они когда-то диктовали волю царям, было бы моим личным, фатальным провалом.

Жалованье в милиции положили, может, и не баснословное, но вполне сопоставимое с тем, что они имели раньше. Рядовой блюститель порядка получал от 8 до 10 рублей в год — в зависимости от выслуги, опасности караулов и отсутствия нареканий.

На первый взгляд — больше, чем у старых стрельцов. Вот только теперь государство ничего не давало им даром. Из казны выдавали лишь форменную одежду — да и то пока не всем, многие стояли в оцеплении кто в чем горазд, отличаясь лишь специальными повязками на рукавах. Никакого хлебного довольствия, никакого казенного сукна!

Хочешь есть — покупай хлеб на рынке за полновесную монету. В итоге на руки выходило, может, и чуть меньше, чем в старые времена, но мужики были при деле, кормили семьи и, главное, зависели от государства, а не от бунтарских настроений в слободе. Более того, служба стала настолько привлекательной, что начался удивительный, немыслимый ранее процесс — обратный отток казаков с Дона и Яика в русские города, на государеву службу!

И нужно было всего-то контролировать цены на хлеб, да создать государственный зерновой фонд, чтобы в периоды резкого повышения цен, вливать на рынок зерно и регулировать цену. Ну и жалование теперь выдается по местным меркам, так и не мыслимо — раз в три месяца и регулярно, без задержек. А и в иной реальности стрельцы не просили повышение жалования, они требовали своевременных выплат.

Архитектура новой власти выстраивалась безупречно.

И сейчас, под сводами древнего храма, эта власть должна была обрести своего полноправного хозяина.

Забавно, конечно, вышло с этой новой службой порядка. Я как-то не продумал одну крошечную, но важную лингвистическую деталь — как этих самых стражей закона в народе называть? Слово «милиционер» для неповоротливого, привыкшего к рубленым фразам языка местных жителей оказалось невыносимо длинным, чуждым, ломающим язык. Оно, помнится, и в мое советское время не особо-то прижилось в чистом виде. Народ поначалу пытался их называть смешным словом «милицы», но это звучало как-то несерьезно.

Пришлось мне вмешаться и слегка подтолкнуть этимологию. Я ввел в обиход короткое, хлесткое, как удар кнутом, словечко — «мент».

Так что теперь на страже новой Империи стояла милиция, они же — менты. И, признаться честно, когда я слышал это слово на улицах Москвы, на сердце становилось так благостно и тепло, словно я проваливался в щемящую ностальгию по родному, навсегда потерянному веку.

Между тем, наша процессия, сверкая золотом расшитых одежд, уже втекала под гулкие, расписанные ликами святых своды собора.

Внутри царил торжественный, напоенный густым ароматом смирны и ладана полумрак, который прорезали тысячи дрожащих огоньков восковых свечей. У каждого, кто был допущен в этот сакральный круг, было свое, строго отведенное место. Ни шагу в сторону. За этим незыблемым порядком следили специально назначенные, суровые распорядители с церемониальными жезлами.

Помнится, на последнем заседании оргкомитета мы устроили настоящую битву. До хрипоты, до кровяной испарины спорили о том, кто из высших сановников должен стоять по левую руку от венчающегося императорской короной государя, кто по правую. А кто удостоится немыслимой чести стоять прямо за его спиной, словно бы поддерживая юного Императора, чтобы он, неровен час, не упал.

Я говорил, что местничество кануло в Лету? Я не прав. Можно уничтожить местнические книги, местничество лишь переродится в иную форму и просуществует и до двадцать первого века.

А те, кто стоял бы рядом с Петром нужны. После такого бдеяния и сильный взрослый человек может обессилеть до обмороков. Трое суток непрерывных молитв и строжайшего поста. Трое суток! Патриарх, скрипя сердцем, дозволил мальчику поспать в общей сложности часов восемь за все это время. Все остальные часы — на коленях перед алтарем. Расшибая лоб в земных поклонах, стирая в кровь колени о холодные каменные плиты, вслушиваясь в бесконечные монотонные литании.

Подобные духовные и физические экзекуции не могут пройти бесследно даже для взрослого, крепкого мужа. Я, конечно, уповал на физическую форму Петра, которую он неустанно и упрямо набирал в военных потехах, но Господи помилуй… Ему же всего тринадцать лет! Тринадцатилетний мальчишка, который, несмотря на свой уже исполинский для его возраста рост, все еще формировался, тянулся ввысь.

Но когда я на совете только заикнулся о том, чтобы слегка смягчить для Петра этот церковный регламент, на меня окрысились все — от бояр до духовенства. Пришлось отступить. Искушать судьбу в вопросах веры в семнадцатом веке — самоубийство.

Мои размышления прервал густой, вибрирующий под самыми куполами бас Патриарха. Литургия достигла своей кульминации. Воздух в соборе, казалось, загустел так, что его можно было резать кинжалом. Наступил тот самый, сакральный, переламывающий хребет истории момент.

Пётр, бледный до синевы, но прямой как натянутая струна, шагнул к алтарю.

Хор певчих смолк. В абсолютной, звенящей тишине храма было слышно лишь потрескивание тысяч свечей и тяжелое дыхание иностранных послов, вытягивающих шеи.

Патриарх, в ослепительном золотом облачении, простер руки к трем бархатным пуфикам. Пётр медленно подошел к ним. Он опустил взгляд на Шапку Мономаха. Его тонкие, но уже крепкие пальцы на мгновение легли на соболиную опушку древнего венца. Это была дань уважения предкам, прощание с уютным, но тесным Московским Царством. Шапка осталась лежать на месте.

Затем его рука скользнула к реплике византийской короны. Он коснулся ее холодного золота, словно принимая незримую эстафету от рухнувшего Второго Рима. Мы — наследники, но мы пойдем дальше.

И, наконец, он встал перед третьим пуфиком. Императорская корона. Пламенеющий холодным белым огнем бриллиант размером с кулак ловил отблески свечей, отбрасывая на бледное лицо юноши причудливые блики.

Патриарх благоговейно склонился, протягивая дрожащие руки, чтобы взять величайший венец и, как того требовал многовековой канон, возложить его на голову помазанника.

Но произошло то, от чего у всех присутствующих в соборе разом перехватило дыхание.

Пётр властно поднял руку, останавливая первосвященника. В этом жесте тринадцатилетнего мальчишки была такая сокрушительная, абсолютная сила, что седобородый Патриарх замер, словно пораженный молнией. По толпе бояр прокатился сдавленный, испуганный ропот, тут же потонувший в мертвой тишине.

Глаза Петра полыхнули фанатичным огнем. Он не нуждался в посредниках между собой и властью. Он сам брал свою судьбу и судьбу Империи в свои руки. Как древние византийские басилевсы, венчавшие себя сами в знак абсолютного, ни от кого не зависящего самодержавия, юный царь протянул обе руки к Императорской короне.

Его пальцы сомкнулись на золотых дугах. Было видно, как напряглись жилы на его юношеских руках — корона была тяжелой. Но он поднял ее. Медленно, торжественно, не отрывая горящего взгляда от распятия над алтарем, Пётр Великий опустил сверкающий венец на свою голову.

Гигантский ногайский бриллиант, взятый наверняка у персов, вспыхнул прямо надо лбом нового Императора, словно Третий глаз проснувшегося дракона.

Патриарх, мгновенно осознав тектонический сдвиг эпохи, склонил голову. За ним, ломая местническую спесь, падая ниц в своих тяжелых парчовых шубах, рухнула на колени вся высшая аристократия, генералитет и послы. Я приклонил колено.

— Виват! Виват! Виват Императору Всероссийскому! — громовой, фанатичный рев разорвал тишину собора.

И словно по невидимому сигналу, в ту же секунду ударил Иван Великий. Главный колокол Москвы издал такой первобытный, утробный гул, что с куполов посыпалась вековая пыль. Ему ответили сорок сороков московских церквей, сливаясь в единый, оглушительный бронзовый ураган.

Когда распахнулись тяжелые двери собора и Пётр, в мантии из горностая, с пылающей короной на голове вышел на крыльцо — Красная площадь взорвалась.

Это был не просто крик толпы. Это был рев рождающегося Левиафана. Небо раскололось от одновременного залпа сотен тех самых исполинских осадных пушек, выстроенных вдоль Кремлевской стены. Земля содрогнулась. Пороховой дым смешался с морозным воздухом.

Москва гуляла так, как не гулял до этого ни один город в истории. На площадях жарили целиком быков, с вертелов капал шипящий жир. Люди обнимались, плакали, падали на колени хоть бы и в грязь при виде проезжающих гвардейских полков.

В ночном небе расцвели фантастические, невиданные доселе огненные цветы фейерверков, которые я лично спроектировал для этого дня. Огненные водопады лились с кремлевских башен, отражаясь в черной воде Москвы-реки. Империя праздновала свое огненное крещение.

Уже глубокой ночью, когда официальные торжества остались позади, мы стояли в небольшом, жарко натопленном кабинете Грановитой палаты.

Пётр стоял у узкого окна и смотрел на полыхающее огнями фейерверков зарево над Москвой. Корона лежала на столе, отбрасывая тяжелые, искрящиеся блики на развернутые карты Европы. Император был измотан до предела, казалось, он держится на ногах только за счет нечеловеческой силы воли.

За окном грохнул очередной залп салюта, залив лицо первого Всероссийского Императора кроваво-красным светом. История сделала шаг в бессмертие.

Конец книги.

Следующий том здесь: https://author.today/reader/573937