Слуга Государев 9. Империя

Глава 7

Черкасск.

15 марта 1685 года.

Пробыть долго в Москве было не суждено. Юг нужно было усмирять, иначе можно не успеть и тогда турки вступят в войну, а у нас не замиренная степь и казачество. И кому как не мне нужно было заняться этим вопросом. Дело в том, что мой-то сын, Петр, да и я сам, нахожусь в наследниках объединенной ногайской Орды.

А так хотелось бы начать вплотную заниматься Строгоновыми. То, что у меня уже есть на них, что, в прямом смысле, добыли потом, но больше кровью, говорило о вопиющем эпизоде истории. Там не воровство… Там государство со своими налогами, может только в какой-то степени вассальное от России. Деньги катастрофически огромные, как бюджет всей державы.

Еще и торгуют же Строгоновы с англичанами напрямую. Там и представительство от англов имеется, как бы не более представительное, чем в Москве или Архангельске. Местное население платит ясак, пушнины горы.

Но главное, что соль. Нужно быстрее замирять всячески Степь, чтобы иметь беспрепятственный доступ к Банчуку. Вот где соли много. Еще и Бахмут разрабатывать более плотно. И это возможно после того, как Крым стал наш. Выбьем соль из-под ног Строгоновых — уже мощный удар получится.

Но а пока казаки…

Столица славного Донского казачества, город Черкасск, меня откровенно не поразила. Складывалось стойкое, царапающее глаз впечатление, что казаки просто поленились выстроить здесь нечто по-настоящему добротное и монументальное. Хотя, вне всякого сомнения, были на это вполне способны.

Крепость оказалась в основном деревянной, рубленной из толстых бревен, и лишь со стороны Дона сверкала на солнце небольшой, наспех сложенной каменной частью. Земляные укрепления в виде вала и глубокого рва выглядели свежими, пахли сырой глиной и, по всей видимости, совсем недавно подравнивались лопатами.

Но даже это не делало город по-настоящему неприступным. Назвать Черкасск грозной цитаделью, которую при сильном желании, наличии осадных орудий и должных ресурсов не смогло бы взять даже не привыкшее к правильным осадам степное войско, язык не поворачивался.

Я ни о чем не спрашивал встречавших меня старшин и тем более не делал акцента на хлипкости их обороны. Не хотелось с порога обижать гордых станичников. Тем более что я и сам прекрасно догадывался, почему так вышло.

Прямая угроза ушла от границ Донского казачества. Да, на их южные окраины еще совсем недавно, до нашего победоносного завоевания Крыма, регулярно нападали и крымчаки, и ногайцы. Но даже тогда они не являлись сколь-нибудь серьезной, уничтожающей силой.

Казакам при набеге достаточно было просто отсидеться на заранее заготовленных, скрытых в камышах заимках, переждать дикий степной навал, а после спокойно вернуться в свои дома. Ну и учинить «ответку». Крымчаки же и ногайцы — возможно, хитро рассудив, что для того, чтобы было кого грабить в следующий раз, казакам нельзя позволять уходить слишком далеко — редко сжигали и разрушали до основания даже самые богом забытые, худенькие деревушки.

Такая вот извечная, жестокая игра в кошки-мышки, по сути, не особо опасная для обеих сторон. Когда я еще только изучал местную обстановку по донесениям в Москве, то даже грешным делом думал о том, что это какой-то негласный договорняк.

Но после, вникнув в суть приграничной жизни, понял: ни казаки, ни их степные противники попросту не хотят злить друг друга настолько, чтобы потом быть вынужденными вступать в полномасштабную, кровавую и изнуряющую войну на уничтожение. Войну, которая безжалостно высосала бы все человеческие и материальные ресурсы с обеих сторон. С другой стороны, и тем, и другим нужно было постоянно поддерживать свое боевое реноме суровых защитников и воинов. А для этого хоть какие-то регулярные стычки, звон сабель и свист стрел были жизненно необходимы.

Принимали меня в Черкасске хорошо. Более чем.

За накрытыми столами было видно невооруженным глазом, что старшины хотели угодить столичному гостю настолько, что, прикажи я сейчас сотворить какую-нибудь откровенную нелепость, — так и ту бы бросились исполнять, ломая шапки.

А с другой стороны — почему бы им принимать меня плохо? Особенно если учесть, что в родные казачьи станицы люди возвращаются из моих походов увешанными серебром богачами, хотя уходили на государеву службу сущими нищебродами, в одних драных зипунах.

И мне об этом говорили прямо, глядя в глаза поверх кубков.

Вот что есть у казаков — того не отнять. Если они всем нутром почувствовали, что рядом с ними сидит «свой» человек, или хотя бы «почти свой», пуд соли с ними съевший, то как-то не принято у них хитрить, юлить и ходить вокруг да около. С таким человеком здесь разговаривают прямо, жестко и порой без всяких политесов и столичных ужимок.

Могут прямо в лицо бросить: «Мол, морда мне твоя не нравится!». И если в Москве или в Преображенском за такие слова можно было бы тут же схлопотать по этой самой осмелившейся морде, то здесь, на Дону, лишь прищурятся и спокойно спросят: «А что не так?». Но подобная дерзость и откровенность разрешена только своему. Гордость у казаков есть, в крови сидит, это правда.

— Ну, будет, атаман, — веско сказал я, тяжело отодвигая от себя расписную тарелку с жирной осетриной и серебряный кубок с терпким вином. — Поели, попили. Пора и о деле поговорить.

Войсковой атаман Акулов мгновенно насупился. Густые брови сошлись на переносице. Он-то как раз о серьезных государственных вещах говорить ой как не хотел. Старый лис прекрасно понимал, что я приехал не просто так. Понимал, что я попрошу его либо об одном, либо о другом, и что ни в одном из этих вариантов не будет ничего такого, что пришлось бы по душе самому Акулову и вольнолюбивым казакам, осевшим на тихом Дону.

— Ты знаешь, Егор Иванович, что я обязан тебе. Жизнью обязан. И скрывать того от людей не стану, что даже обязан тебе и тем, что я ныне — атаман Войска Донского, — медленно, подбирая слова, начал Акулов, глядя исподлобья. — Но запорожцы… они нам хоть и дальние, а всё ж родственники. Единой крови, — закончил он, глухо стукнув кулаком по дубовому столу.

Я промолчал. Лишь с легкой, холодноватой полуулыбкой посмотрел в глаза своего старого боевого товарища.

Я молчал, когда повисла первая пауза. А потом еще помолчал, когда пауза уже неприлично затягивалась, тяжелела, и это молчание становилось явно неуместным, давящим на плечи.

От этого затянувшегося, внимательного взгляда Акулов начал откровенно нервничать. Заерзал на широкой лавке, скрипнув досками. Он, конечно, был казак лихой, рубака от Бога, первой саблей в сече ходил. Но для тонкой административной работы, для политических интриг он был слишком простоват.

И уж тем более простоват для того, чтобы железной рукой начальствовать над в последнее время весьма укрепившимся Донским войском. Войском, которое, если его хорошенько потрусить да кликнуть клич по станицам, так может выставить в поле и до пятидесяти тысяч сабель! Ну, это, конечно, если считать вместе с безусым молодняком.

Но, по крайней мере, отличного огнестрельного оружия и добрых строевых коней в арсеналах у них теперь с избытком хватит на такое число бойцов. А в степи зачастую именно наличие острой сабли и верного коня определяет наличие воина.

— Да что ж ты пилишь меня взглядом своим пудовым! — наконец не выдержал Акулов, с досадой дернув усом. — Отверни очи, Егор Иванович! Не враг я тебе… и матушке-России не враг…

— А ты не забывай, товарищ мой ситный, — тихо, но так, что звенело в ушах, произнес я, подавшись вперед над столом. — Не забывай, что присягу крестную ты давал государю Петру Алексеевичу. И что ты сам и есть Россия. Такие, как я, и такие, как ты. И выбор этот тяжелый — тебе делать. Тебе, а не кому другому.

Я выдержал еще одну паузу, позволяя словам проникнуть в его упрямую голову, а затем нанес главный удар:

— А насчет крови единой… Ты вспомни о том, что казачество Запорожское испокон веку было неоднородным. Вспомни, как частью они же сами посекли и поубивали тех своих братьев, кто им не люб пришелся. Вот тебе один из главных доводов. И именно о том, о крови пролитой братоубийственной, ты со своими казаками на войсковом казачьем Круге говорить будешь! А нескольких запорожцев, из тех, что проявили охоту быть на правой стороне, я привез. Они много чего расскажут и о том, как к вам… родичам… нынче относятся малоросы.

Акулов потемнел лицом, но промолчал, потому что крыть ему было нечем.

— А еще вспомни, — жестко добил я, — что немало верных казаков из Запорожья и других Сечей сидят сейчас в Чернигове, в Сумах, в Харькове. В Старобельске с сербами, что пришли с нами из Австрии и Сербии, бок о бок сидят. Ушли они оттуда, от родичей твоих «единокровных». Ушли, потому что не захотели под турецкого султана ложиться и басурманским взглядам подчиняться! — отрезал я, глядя, как желваки ходят на скулах атамана.

Я прекрасно понимал, что у донских казаков пока еще сохраняются весьма теплые, братские чувства по отношению к запорожцам. В конце концов, не прошло еще и полвека с того знаменитого Азовского сидения, где запорожцы и донцы плечом к плечу взяли неприступную турецкую крепость. Они вместе стояли насмерть, немало деньков, а то и долгих, мучительных месяцев делили между собой последний заплесневелый хлеб и общее горе.

И подобные совместные походы не забываются просто так. Ничто так крепко не сплачивает людей, как совместно пролитая кровь: своя ли собственная в одной кампании, или пущенная кровь общих врагов. Это работает по-разному, но и то, и другое вяжет людей стальными узлами.

— Самих запорожских казаков я пока открыто трогать не хочу. Душить их вольницу буду несколько иначе, — тихо, но веско произнес я, глядя в упор на Акулова. — И если ты, атаман, позволишь кому-нибудь из своих донцов переметнуться и принять сторону запорожцев в грядущей смуте, то так и знай: можем мы с тобой и сабли скрестить. Ты мне друг, товарищ боевой, но я, в первую очередь, человек державный. И стою я за Россию. Вот, решил быть с тобой до конца откровенным.

Я замолчал, откинулся на спинку резного деревянного стула и принялся внимательно изучать реакцию Акулова в неверном свете свечей.

Атаман не был особо удивлен моими жесткими словами. Я был уверен, что этот прожженный степной волк прекрасно понимает, каковы мои истинные приоритеты, — я ведь и раньше не раз намекал ему об этом. А несколько тайных операций, которые были хладнокровно проведены моими людьми, в том числе и в отношении самого Акулова (исключительно для того, чтобы окончательно понять, чью же именно сторону он выбрал, ибо у меня оставались некоторые сомнения), должны были навсегда развеять все его иллюзии насчет нерушимости нашей дружбы и святости военного братства. Оно есть, это братство. Несомненно. Но ровно до тех пор, пока мы с ним находимся по одну сторону баррикад.

Худо-бедно, но историю я знал, и это знание будущего мне сейчас невероятно помогало. Вот я сижу в Черкасске, пью вино с атаманом… А ведь именно этот город в той, другой, известной мне реальности стал кровавым центром злого, беспощадного восстания Кондратия Булавина. И этот самый Кондратий, к слову, уже успел дорасти здесь до старшины.

Вчера вечером, гуляя с казаками, я даже успел с ним по-братски пообниматься. Такой еще молодой, горячий и озорной этот самый Булавин! Когда я, желая заработать дешевую популярность и авторитет среди казачества, проникновенно затянул песню из своего далекого будущего — «Не для меня придет весна…» — суровые, рубленные в боях мужики рыдали, как малые дети, утирая слезы грубыми рукавами.

И в тот момент мне было физически сложно осознавать, что часть из этих самых людей, с которыми я сейчас пью из одной чарки, в другой ветке реальности пошла против России, против государя Петра Алексеевича. Что именно они устроили такую кровавую заварушку, которая едва не поставила русскую державу на край бездонной пропасти.

Пришлось мысленно успокаивать и убеждать себя тем, что, во-первых, здешний Петр уже несколько иной, и, смею надеяться, нам удастся изящно обойти многие исторические подводные камни, на которые государь в иной реальности уверенно, с размаху шагал.

Ну, и играл роль тот факт, что донские земли пока еще не наводнило то огромное множество беглых, озлобленных рекрутов с оружием в руках, как это было в настоящей истории, когда из петровской армии бежали целыми отрядами. Это делало нынешних казаков чуть более сытыми, спокойными и менее придирчивыми по отношению к центральной московской власти.

Так что пока я этих людей ни в чем не винил. Однако среди ближайшего окружения Акулова уже крутилось несколько моих незаметных людей. Они действовали, на первый взгляд, сами по себе, но тайные доклады моему безопаснику Игнатию уже регулярно поступали. Правда, пока всё это были «детские» разговоры: кто что сказал спьяну, кто на кого косо посмотрел. Впрочем, даже такие, казалось бы, наивные, бытовые обиды, если они звучат из уст влиятельных казаков, однажды могут перерасти в серьезнейшую государственную проблему.

— Ты мне сейчас нужен для другого. Чтобы с ногайцами разобраться, — наконец сменил я тему, возвращаясь к насущным делам.

— Не хочется мне с ними ссоры затевать, Егор Иванович, — медленно, поглаживая ус, отозвался атаман. — Но с запорожцами ссоры хочется еще меньше.

— Ты хоть думай, товарищ мой, что ты вслух говоришь! — жестко оборвал я его. — Подозрений государевых еще больших на свою голову хочешь? Разве ты слепой и не видишь, что Россия сейчас прочно становится на ноги? Требовать от трона чего-то большего, чем имеете, вы не сможете. Вам попросту не дадут. И уж тем более не получите былой полной вольницы. Упорствовать в этом — верный путь к большой войне с нами.

— Доведаю я о том. Не слепой, — мрачно усмехнулся Акулов, тяжело глядя на меня. — А еще разве же не вижу я, как калмыки вдруг стали плотно кочевать прямо рядом с землями донских казаков? Противовес нам желаете учинить, Егор Иванович? За горло нас взять хотите? Знаем мы ваши столичные хитрости: уйдем из повиновения — так вы тотчас эту степную орду на нас и натравите?

Акулов говорил эти умные, стратегически выверенные слова явно с чужого голоса. Сам бы не додумался. Кто-то грамотно вкладывал ему в уши нужные мысли.

— Раз всё так ясно понимаешь, то и обижаться тебе не на что, атаман, — спокойно, не отводя взгляда, парировал я. — Ученые люди в Европах называют это мудреным словом «Реалполитик». Обстоятельства вокруг нас всегда жестоки и крайне недружественны. Но это совершенно не означает, что из-за них мы с тобой должны становиться врагами.

Наш тяжелый, откровенный разговор остался за закрытыми дверями. А на следующее утро, как и было условлено, состоялся большой казачий Круг.

По своему извечному обыкновению, казаки на площади шумели, спорили и яростно бурлили, как вода в весеннем котле. Но даже сквозь этот гвалт было отчетливо видно, что веское слово Акулова играет здесь решающую роль. Как ни крути, а он стал едва ли не самым богатым человеком на этих обширных землях. И, что еще важнее, стал он таким сказочно богатым именно благодаря России и тем победоносным походам, в которых участвовал под моими знаменами.

Казаки привезли несметное множество добычи сперва из взятого Крыма, а потом и из богатой, сытой Австрии. К слову, лучше и чище их самих в Европе надменных австрийцев стригли и грабили только перешедшие на нашу сторону стремительные отряды крымских татар. Так что звенеть золотом в карманах донцам пока нравилось куда больше, чем бунтовать.

Между прочим, эти самые перешедшие на нашу сторону татарские отряды сейчас находились в Крыму. И, учитывая то, что за время европейской кампании они целиком и полностью, по самые локти, завязли в крови и теперь были намертво, круговой порукой повязаны в отношениях с нами, можно было смело рассчитывать на то, что какая-то часть крымского общества будет готова даже с оружием в руках защищать государственные интересы России как внутри самого полуострова, так и во всем Черноморье. Им попросту некуда было деваться: свои же не простят.

А еще через три дня мы выступили в поход.

К этому времени мои опытные лазутчики, хоть и потеряв в степи с десяток верных людей убитыми и пленными, всё же смогли точно вычислить главное, хорошо укрепленное стойбище Союза ногайских орд. И находилось оно неподалеку от одной еще пока не взятой нами турецкой крепости, на Кубани.

Не взята она была скорее по халатности и недосмотру нашего командования: эта цитадель практически полностью лишилась подвоза провианта и свежих боеприпасов с моря и представлялась мне достаточно легкой, простой добычей, которая рано или поздно сама упала бы нам в руки, словно перезревший плод.

Вести из степи были страшными. Всех тех знатных людей, которые были так или иначе связаны с моим тестем, вырезали под корень. Жестоко, по-восточному изощренно. И законного наследника убили — получается, сводного брата моей жены. Погибли и многие из тех преданных мурз, кто совсем недавно бок о бок, рука об руку рубился вместе с нами в далекой Австрии.

А возглавил взбунтовавшиеся ногайские орды тоже весьма известный мне человек. Человек, в котором я вовремя не рассмотрел ядовитую змею.

Это был Исмаил-бей.

Он, вернувшись из европейского похода с немалыми богатствами (которое я же сам, по доброте душевной, и позволил ему награбить у вдребезги разбитых турок!), вдруг стал вести себя крайне дерзко и агрессивно. И в какой-то момент, подло, во время мирного гостевого приема у провозгласившего себя ханом всех ногаев моего тестя, Исмаил хладнокровно убил его. А потом его нукеры учинили кровавую резню среди всех родственников и верных приближенных погибшего хана.

Почему он так поступил? Почему вот только недавно он храбро воевал вместе с нами, получал награды из моих рук, а теперь поднял бунт против нас?

Да потому что Исмаил-бей оказался весьма неглупым, расчетливым и невероятно амбициозным человеком. Он прекрасно понял, что былой безграничной ногайской вольнице стремительно приходит конец. Приходит неумолимо, как зима. И что теперь, если степняки хоть немного посмотрят в другую сторону — не туда, куда властно указывает русский государь — то ногайских орд просто не станет. Мы их сотрем в пыль.

А пока, видимо, у Исмаила были еще некие предпосылки и призрачные надежды на то, что битые турки смогут хоть немного оправиться от тяжелейшей войны с европейскими христианами и вновь мощно ударят по южным рубежам России. Да еще и Крым, глядишь, восстанет. А там и донские казаки, вон, недовольно бунтуют, грозя полыхнуть новым Разиным. В такой мутной воде Исмаил-бей надеялся, что ногайцы смогут действительно стать большим, полноценным и независимым ханством.

А может, честолюбивый Исмаил и вовсе решил занять пустующее место крымского хана? Такое высокое назначение (а это было бы ничем иным, как прямым назначением из Стамбула, если бы туркам чудом удалось реализовать свои очевидные реваншистские планы) наверняка окончательно вскружило голову молодому, решительному и алчному бею.

Нужно было мне тогда, в Австрии, обратить свое предельно пристальное внимание на то, как высокомерно он кривится от любого моего прямого приказа.

Да, Исмаил всё исполнял, но его смуглое лицо всегда явно выражало крайнее недовольство тем фактом, что ему, степному аристократу, вообще смеют указывать какие-то гяуры. Но я тогда все эти тревожные звоночки беспечно списывал на горячую спесь молодого военачальника, которого покойный хан официально поставил лишь пятым в линии престолонаследия.

Между прочим, сразу после меня и после моего малолетнего сына Петра. Гордость заела Исмаила. И эта гордость теперь умоется кровью.

Идем на Юг!