Слуга Государев 9. Империя

Глава 18

Немецкая Слобода.

22 апреля 1685 года.

Ванька Пуля слушал… Внимательно, напряженно. Операция входила в неотвратимую фазу, но нужно точно знать, кто шпион. А тут еще и такие страсти… Ждали одного, а выходит, что и два… Пуля даже немного растерялся.

Такое прозвище этот гвардеец получил не зря. Во-первых, он всегда был дьявольски шустрым и бегал быстрее любого в полку. А во-вторых, стрелял он так метко и легко, словно состоял в прямом кровном родстве с каждой свинцовой пулей, которую загонял в ствол и отправлял точно в мишень или в лоб врагу.

Так вот, этот молодой, невероятно перспективный парень из спецкоманды генерала Стрельчина подошел к выполнению задачи по захвату вражеской аптеки весьма креативно. Он не стал выбивать дубовые двери ногами, подставляясь под пули забаррикадировавшихся шпионов. Он просто закинул в окно «сюрприз»…

Ванька резонно рассудил, что вовсе не обязательно заявляться к фон Ларге с парадного входа и долгими, утомительными беседами вытягивать из него признание в шпионской деятельности. Будь это единственно верным выходом — он бы так и поступил. И ума, знаний на подобное должно было хватить.

Парень показывал отличные результаты в учебе: у него выработалась огромная, порой непреодолимая тяга к знаниям. Он запоем читал всё, что попадалось под руку, поглощая книги, которые сейчас массово печатались в разрастающихся русских типографиях. Уроки мудрого Игната и лекции самого кумира Ваньки, генерала Стрельчина, явно пошли впрок. Ванька усвоил главное: врага нужно выбивать из колеи.

Поэтому, когда Пуля со своей собственной оперативной группой из сорока двух бойцов начал окружать здание аптеки, перекрывая все подходы и дороги к жилищу известного лекаря, он приказал делать это предельно громко. Нарочито шумно. Бряцать оружием, топать коваными сапогами, перекрикиваться. Так, чтобы услышали все вокруг.

Замысел был прост: аптекарь обязан задергаться. А если «мирный» лекарь попытается сбежать с оружием в руках, то ни у кого уже не останется сомнений в том, что он враг.

Сам же Ванька, обладатель невероятно цепких пальцев, сдававший лучше всех в полку нормативы по лазанию по канату и веревочным лестницам, словно дикая кошка, бесшумно вскарабкался по кирпичной кладке на второй этаж. Он намертво вцепился в карниз у приоткрытого окна.

Вот так он и висел на одних руках, между прочим, добрых пятнадцать минут. И в тот самый момент, когда он уже готов был подтянуться и самолично ворваться в аптекарский кабинет, до его слуха донесся весь этот поразительный разговор.

Натруженные еще в юности, в кузне у дядьки, руки были мощными, а ежедневные гвардейские упражнения укрепили их до состояния стальных тросов. Ванька висел, слушал и мстительно улыбался. Вместо одного шпиона в сети попалось сразу двое!

Однако парень трезво оценивал ситуацию: теперь взять живыми сразу двоих вооруженных людей, не подставив при этом собственную голову под пулю, стало в разы сложнее. Каким бы лихим рубахой-парнем Ванька ни был, о собственной безопасности и рациональности поступков он думал всегда. Правда, в своей собственной, специфической плоскости — ибо то, что он сейчас висел над мостовой, держась за узкий каменный отлив, вряд ли кому-то еще пришло бы в голову назвать «безопасностью».

В какой-то момент Иван Пуля, зависнув на одной левой руке, правой ловко извлек из поясного подсумка шумовую гранату — новинку, которой такие спецгруппы, как у него, оснастили буквально на днях. Граната не должна была убить, хотя и такое не исключалось. А если керамические осколки слегка и посекут шпионов — не беда. Тем, кому предстоит висеть на дыбе и познавать все прелести дознания в подвалах Тайного приказа, пара царапин только быстрее развяжет язык.

— Бах!

Раздался оглушительный взрыв. Оконная рама жалобно хрустнула и пошатнулась, едва не ударив Ваньку по голове. Руки, конечно, затекли, но он резко подтянулся, перехватил подоконник, пружинисто закинул правую ногу и рыбкой скользнул внутрь. Мгновенно ушел перекатом в сторону от окна, спасаясь от возможных выстрелов вслепую, и одновременно извлек пистолет из удобной поясной кобуры — еще одного полезного новшества в их экипировке.

Встав в полный рост, Иван окинул взглядом задымленную комнату. Внутри отчаянно боролись с болью два человека: один, шатаясь, оставался на ногах, судорожно зажимая кровоточащие уши, второй и вовсе скрючился на полу.

Ванька взял на прицел стоящего, быстро шагнул к нему и коротким, выверенным ударом левой руки в челюсть отправил османского шпиона в глубокий нокаут.

В этот момент входная дверь внизу с треском вылетела с петель, послышался топот тяжелых сапог по лестнице — в аптеку ворвались бойцы группы Пули. Дело было сделано.

— Где бумаги? — ледяным тоном спросил Иван у приходящего в себя, постанывающего Магомеда Сулеймани.

Ответа не последовало. Турок лишь зло сверкнул глазами, плотно сжав губы.

Но на этот случай в «Соколиной школе» их обучали особой науке. Она так и называлась: «быстрый полевой допрос». Ваньке, по правде говоря, это грязное дело никогда не нравилось, но на его лице не дрогнул ни один мускул, не выдав внутреннего отвращения.

Он шагнул к пленному и начал действовать быстро, предельно жестоко и максимально эффективно, одним болевым приемом вводя османского шпиона в состояние абсолютного, парализующего бессилия, ломая его волю за считанные секунды.

Ведь судя по подслушанному разговору, именно Сулеймани — или как там на самом деле звали этого хладнокровного османского резидента — уже успел выкрасть все ценные документы и зашифрованные записи из тайника Хенрика фон Ларге.

Взгляд Ивана, лихорадочно осматривавшего разгромленную лабораторию, зацепился за уцелевшую склянку на столе. На пожелтевшей этикетке четким латинским шрифтом было выведено: Opium.

Ванька хищно усмехнулся. Он знал, что это такое. При обучениии в Соколиной школе и узнал, как средство, что при некоторых обстоятельствах можно использовать.

Пуля кивнул одному из своих дюжих гвардейцев и приказал влить изрядную дозу густой, вязкой жидкости прямо в рот извивающемуся османскому шпиону. Ждать пришлось недолго. Зрачки турка расширились, взгляд поплыл, железная воля дала трещину под тяжелым наркотическим ударом. Вскоре пленник забормотал — бессвязно, путая русские, немецкие и турецкие слова, но суть уловить было можно.

— Опоздали… — Иван с досадой сплюнул на деревянный пол и в бессилии махнул рукой. — Ушли сведения. Почтовыми голубями и с купеческим обозом… Прямиком в Стамбул.

Албазин.

23 апреля 1685 года.

На другом конце необъятной империи, на дальневосточном рубеже, трое воевод стояли на крепостной стене и хмуро наблюдали за тем, как в долине копошатся бесчисленные вражеские полчища. Они уже прекрасно понимали, кто им противостоит: отборные маньчжурские знамена, свирепые джунгары (они же ойраты) и согнанные толпы самих китайцев. Но в обиходе среди защитников крепости как-то само собой стало принято причесывать всю эту пеструю, смертоносную орду под одну гребенку, называя их просто — «китайцы».

Причем наличие джунгаров несколько смущало, как и чосонцев-корейцев. Все же ойраты воинственные Китаю. С чего это наниматься на войну. С джунгарами и вовсе можно было бы поиграть в политические игры, чтобы вынудить маньчжуров встрепенуться и пойти на любые уступки. Это же кошмарный сон: Россия в союзе с джунгарами против Китая.

Но пока что нужно отстоять Албазин. Иначе никто в регионе и думать не станет вести равные переговоры.

— Что они делают? — процедил сквозь зубы Афанасий Иванович Бейтон.

Он задал вопрос, который и так тяжелым предгрозовым облаком висел в воздухе. Василий Васильевич Голицын не хотел спрашивать первым, чтобы не показывать своего недоумения действиями противника. Как бы не по чину: всё же Голицын позиционировал себя как человека высочайшего интеллектуального полета, носителя абсолютной военно-инженерной мысли.

Первый воевода Албазина, Алексей Толбузин, тоже посчитал, что если уж он руководит обороной крепости, то выказывать непонимание вражеских маневров не пристало. Иначе какой же он воевода? Так можно вообще все бразды правления отдать умнику Голицыну, который, казалось, знает ответы на все вопросы.

А враг вел себя странно. Китайцы, в первый же день своего подхода к системе албазинских бастионов получившие жестоко по зубам, теперь пытались организовать что-то вроде правильной, глухой осады. Но, судя по всему, европейская наука давалась им туго. Укрепления казались… нелепыми что ли. Но маньчжуры упорно продолжали их выстраивать.

Эти рвы, не понять от кого, словно бы сами в осаде сидят. Эти валы, на которые самим же осаждающим нужно еще взобраться, а после словно бы съехать на горке. Да и периметр был такой большой, что добрыми укреплениями его и можно оцепить. Но за год кропотливой работы.

Маньчжурские командиры яростно кричали на своих подчиненных и безжалостно избивали плетьми китайских крестьян, которых нагнали сюда в немереном количестве для рытья апрошей и строительства осадных линий. Но страшнее всего было другое: больше всего доставалось немногочисленным русским пленным, захваченным в дальних острогах. Их не заставляли работать. Их выводили на самое видное место, на верную дистанцию обзора, а затем методично хлестали палками, забивая некоторых до смерти на глазах у гарнизона.

— Сучины потроха, — с хрустом сжал кулаки Бейтон, глядя на эту кровавую расправу.

— Это они от бессилия, — более спокойным, рассудительным тоном отозвался Голицын. — Хотят нас вынудить глупо поступать: сердцем, а не головой.

— Нам нужна вылазка! — жестко припечатал Толбузин, рубанув рукой воздух.

— Нужна. Но вдумчивая, — в тон первому воеводе ответил Голицын. — Но ты дай сперва отработать «соколам» Стрельчина.

— Да где они⁈ — развел руками Толбузин, уже не имея возможности сопротивляться собственному нарастающему гневу.

Василий Васильевич Голицын молча достал из дорогого кожаного футляра подзорную трубу, раздвинул коленца и стал внимательно высматривать прибрежные заросли. Его взгляд скользил по немного необычным кочкам и откровенно странным, казавшимся неподвижными камням у самой кромки воды…

— Вон там, посмотри, — не отрывая оптического прибора от глаза, свободной рукой указал направление дипломат.

Толбузин взял свою трубу, прищурился… Потом недоверчиво протер стекло рукавом и посмотрел еще раз.

— Как есть — черти! — искренне восхитился воевода, наконец разглядев замаскированных стрелков, слившихся с ландшафтом.

Голицын медленно повернулся.

— Рыков! Доложи уже нам, раз ты волю в своих поступках взял. Что на этот раз удумал? Что твои люди должны сделать? — обратился он к командиру диверсионного отряда, неслышно подошедшему к ним со спины.

— По моему сигналу они начнут стрелять. Цели среди их командиров уже распределены, — спокойно, словно речь шла о рутинной проверке караулов, доложил Рыков. — Там же и гранатометчики у них. Так что сперва отработают из дальних штуцеров. Когда маньчжуры в ярости кинутся к ним, ударят из гранатометов осколочными. Дальше у реки, в камышах, у них плоты спрятаны. На них и отойдут ближе к крепости по воде. Нам бы только поддержать их отход плотным огнем со стены второго бастиона.

— Что Стрельчин ваш чудил, что вот ты, Рыков… — Голицын со вздохом махнул рукой.

На самом деле, в словах дипломата сквозила слегка уязвленная гордость. Ведь на недавнем военном совете, когда обсуждали, как не давать китайцам спокойно спать и выманить их под удар дальнобойных штуцеров, никто из генералитета толком не высказал ни одной свежей идеи.

Рыков тогда только усмехнулся и попросил, чтобы в его дела не лезли, пообещав, что они со своими людьми «что-нибудь эдакое учудят». И ведь учудили! Минувшей ночью группа этих самых диверсантов бесшумно подползла к самому лагерю китайцев, закидала палатки гранатами, отстрелялась из винтовок по выбегающим офицерам и так же призрачно растворилась в темноте, спокойно скрывшись за спасительным валом бастиона. И вот теперь — новая дерзость.

Изначально предполагалось, что после ночной диверсии китайцы в ярости кинутся в погоню и попадут прямо под перекрестный огонь пушек с бастионов. Но вражеские командиры оказались то ли умнее, то ли настолько растерялись от дерзости нападения, что так и остались на месте.

Впрочем, ночная вылазка всё равно увенчалась успехом: противник потерял не менее полутора сотен человек только убитыми, а ближайший полевой пороховой склад взлетел на воздух.

— Действуй, Рыков! — веско вставил свое слово первый воевода Толбузин.

Спокойно, даже с какой-то нарочитой ленцой, Матвей Рыков взял короткое древко с красным флажком, подошел к самому краю крепостной стены и сделал несколько резких взмахов. Затем приложил к глазу подзорную трубу, удовлетворенно хмыкнул, кивнул собственным мыслям и, отставив флаг в сторону, замер в позиции наблюдателя.

— Бах! Бах! Бах!

Сухие, хлесткие выстрелы тяжелых винтовальников разорвали напряженную тишину. Били со стороны реки, из густых прибрежных зарослей чуть поодаль от русских оборонительных сооружений — как раз там, где прямо сейчас копошились согнанные китайцами рабочие.

Русские стрелки не тратили пули на простых крестьян — это было бы глупо и нецелесообразно. Они били исключительно по надзирателям. Истерзанные, доведенные до отчаяния рабочие-простолюдины должны были сыграть в этой операции свою, особую роль.

Сразу два десятка надсмотрщиков, вооруженных плетями и палашами, рухнули замертво или забились в агонии. В рядах строителей вспыхнула мгновенная, дикая паника. Тысячи людей бросили лопаты и корзины с землей, бросившись врассыпную. Оставшиеся в живых надзиратели пытались остановить людское море криками и ударами, но тщетно. А часть крестьян, поняв, что их мучители уязвимы, и вовсе обрушила свой гнев на тех, кто еще вчера забивал палками даже самых усердных работяг. Вспыхнул стихийный, кровавый бунт.

Далеко не сразу, но маньчжурский отряд быстрого реагирования, специально выделенный полководцем Ланьтанем для купирования любых русских вылазок, всё же сорвался в бой.

В какой-то момент на стене Рыков до крови закусил нижнюю губу. Возникла страшная непредвиденная опасность: тяжелая маньчжурская конница, прорубаясь сквозь толпу, могла копытами затоптать «лежанки» — замаскированные позиции второй группы русских стрелков, которым еще только предстояло сказать свое веское слово в этой операции.

Один из всадников передового вражеского отряда в четыре сотни сабель, летевших наказывать наглых урусов, проскакал буквально в десяти шагах от замаскированной ямы. Лежащий там стрелок показал поистине стальной характер: он даже не дрогнул, слившись с землей, пока тяжелые копыта рвали дерн над самым его ухом.

А выстрелы из-под реки продолжали звучать. Их было немного: снайперы били наверняка, выцеливая только тех маньчжуров, что были с оружием. Вычленить конников в невообразимой суете и хаосе бунтующей стройки было не так-то легко. Эта же суета и мечущиеся под копытами люди не позволяли маньчжурскому конному отряду разогнаться и полноценно зайти на цель. Всадники увязли в толпе, безжалостно рубя кривыми саблями собственных же крестьян, чтобы расчистить путь.

Но как бы странно это ни выглядело для врага, большинство обезумевших от ужаса рабочих инстинктивно побежало не в степь, а именно в сторону русской крепости — подальше от сабель своих угнетателей.

— Дайте знак второму бастиону! Пусть не стреляют по безоружным, пусть принимают их под стены! И чтобы поддержали Рыкова огнем, если будет возможность! — рявкнул Толбузин.

Приказ исполнили мгновенно. Сначала на башне подняли огромные деревянные щиты-семафоры с нарисованными символами приказа, а для верности следом побежал и пеший вестовой. Управлять боем с помощью таких щитов было всё еще в новинку, но система работала безотказно: со второго бастиона в подзорную трубу отлично читалось всё, что было намалевано на досках полтора на полтора метра.

Тем временем маньчжурская конница, оставив за собой кровавую просеку из растоптанных крестьян, всё-таки вырвалась на оперативный простор и пошла в атаку на укрывшихся в прибрежных кустах русских. Редкие выстрелы винтовальников продолжали собирать жатву: маньчжуры теряли коней и людей, кувыркаясь в высокой траве, но упорно шли вперед, постепенно сокращая дистанцию. Начни они атаку с версты — ни один бы конь не доскакал до позиций диверсантов сквозь прицельный огонь, но сейчас расстояние играло на руку степнякам.

Ланьтань, опытный китайский полководец, решил разыграть свой козырь. За конницей к месту боя уже бежали полтысячи пехотинцев. Причем, к немалому удивлению Толбузина и Голицына, наблюдавших со стен, это были не китайцы и не маньчжуры. Бежали они слаженно, держа в руках тяжелые фитильные мушкеты. Это был отряд чосонцев — корейских стрелков, которых Цинская империя пригнала сюда специально для противодействия русскому огневому бою. Ланьтань логично рассудил, что против ружей нужны ружья.

Корейцы, выстраиваясь на бегу для залпа, устремились к прибрежной полосе, намереваясь плотным свинцовым дождем выкосить засевших в кустах русских снайперов.

И вот именно в этот момент земля ожила.

Казавшиеся неподвижными камни, подозрительные кочки и островки бурьяна, по которым только что едва не проскакала маньчжурская конница, вдруг пришли в движение. Вторая группа русских диверсантов сбросила маскировку. Встав в полный рост, они хладнокровно вскинули ружья и короткоствольные гранатометы, в упор открывая шквальный огонь прямо в не прикрытый бок бегущим корейским стрелкам. Ловушка Рыкова захлопнулась.

Всего пятьдесят русских стрелков — но они были так грамотно рассредоточены чуть ли не по всему полю, что возникла полнейшая иллюзия масштабной засады. Корейский командир, даже если бы и успел отреагировать на внезапный удар во фланг, не смог бы быстро сообразить, в какую сторону разворачивать строй своих мушкетеров, чтобы ликвидировать угрозу. Залпы гремели со всех сторон.

В рядах чосонцев началась кровавая суета.

В это же самое время со стороны реки в наступающих конных маньчжуров полетели первые гранаты. Оглушительные разрывы рвали лошадей и людей на куски. Под прикрытием этого хаоса те русские стрелки, что всё это время укрывались в прибрежных зарослях, стремительно попрыгали на заранее приготовленные небольшие плоты — их было множество — и начали отталкиваться от берега шестами. На носах плотиков были наспех сколочены толстые деревянные щиты, за которыми бойцы тут же укрылись.

Единственное, чем сейчас уцелевшие маньчжурские всадники могли достать уходящих по воде диверсантов — это луки. Но стрелы с глухим стуком впивались в мокрое дерево щитов, а в ответ с плотов зло огрызались тяжелые винтовки, методично выкашивая остатки мобильного маньчжурского отряда на берегу.

Тем временем корейские пехотинцы на поле десятками теряли своих воинов. Стрелять из укрытий в их плотное, сомкнутое построение было для тренированных русских стрелков задачей не сложнее, чем бить по мишеням на стрельбище. Даже легче — мишени не бегали в панике.

— Сигнал к отступлению! — резко скомандовал Рыков, опуская подзорную трубу.

Толбузин быстро обернулся в его сторону, но перечить не стал. Воевода и сам, как завороженный, удивлялся тому, что происходило сейчас под стенами Албазинского укрепрайона. Это была не война в ее привычном, прямолинейном понимании. Это была какая-то смертоносная, дьявольски точная хореография.

Повинуясь сигналу флажков, русские стрелки на поле боя, на ходу сбрасывая с себя остатки маскировки, организованно, двойными перебежками стали отходить в сторону ближайшего — первого бастиона. Они действовали как единый механизм: половина бежала, половина прикрывала их отход прицельными выстрелами, затем группы менялись. Корейцы, оправившись от первого шока и жаждая мести, с яростными криками устремились за ними вдогонку.

— Срочно приказ первому бастиону — зарядить «единороги» картечью! — громовым голосом воскликнул Толбузин, перехватывая инициативу.

Русские стремительно отбегали, непрерывно огрызаясь огнем. Корейцы, паля на ходу из фитильных ружей, пытались их настигнуть. Если бы расстояние до крепости было больше, то у чосонцев, возможно, и появился бы шанс взять измором отступающих. Вряд ли конечно, для этого корейцы должны были быть физически развиты не хуже стрелков. Мало ли…

Но те полторы версты, которые разделяли место засады и крепостные укрепления, русские гвардейцы преодолевали куда как более сноровисто. Изматывающая физическая подготовка, марш-броски и бесконечные тренировки, которые ввел Стрельчин, сейчас давали им колоссальное преимущество перед противником.

Вскоре прекратилась перестрелка и на реке. Амур покрылся россыпью плотов, на которых бойцы, налегая на весла и шесты, с большим усилием выгребали против течения, стремясь как можно скорее укрыться за надежными оборонительными сооружениями порта и пушками ближайших русских кораблей, стоявших на рейде.

И когда последние диверсанты оказались в зоне недосягаемости, а преследующая их корейская пехота в азарте погони выкатилась на открытое пространство перед крепостью…

— Бах! Бах! Бах! — разорвали воздух слитные залпы.

С крепостной стены первого бастиона рявкнули короткоствольные «единороги», посылая свистящий шквал свинцовой картечи прямо поверх голов чудом успевших упасть на землю русских стрелков.

Корейцев словно гигантской косой выкосило. Картечь смела их плотные ряды, как сорняки. Наступательный порыв захлебнулся в крови и криках. Выжившие остановились как вкопанные и, побросав тяжелые мушкеты, в ужасе бросились бежать в обратную сторону, абсолютно рационально полагая, что если они не сделают этого прямо сейчас, то будут поголовно перемолоты русской артиллерией. Да они и без того уже потеряли практически половину своего элитного отряда. А маньчжурские конники на берегу — и того больше.

— Ну вот, — удовлетворенно потер руки дипломат Голицын, отходя от амбразуры. — Вот вам, господа воеводы, и вылазка. Изящно и без лишних потерь.

— Потери⁈ — сурово потребовал Толбузин, резко обернувшись к Рыкову.

— Точно сказать пока не могу, надо дождаться возвращения всех групп, — вытянувшись в струну, четко отрапортовал Рыков. — Но судя по тому, что я видел… предполагаю, что потерь убитыми у нас нет.

В наступившей на бастионе тишине раздался тяжелый вздох Афанасия Ивановича Бейтона. Старый вояка оперся на парапет, глядя на усеянное вражескими трупами поле, почесал затылок и пробурчал: — Господи помилуй… Если мы эдак воевать умеем, чего мы еще весь этот Китай не завоевали?

— Погоди… Мало ли чего случится, — усмехнулся Голицын.

От автора:

Вхожу в клуб, а там одни лорды. Тут мне карта и поперла! Наш современник в теле дикого графа Федора Толстого. https://author.today/reader/570739