Слуга Государев 9. Империя

Глава 9

Кубань.

21 марта 1685 года.

Мои парламентеры не вернулись. Точнее, вернулся лишь один из них — его лошадь приволокла окровавленное тело, привязанное к седлу. Гордость и отчаяние перевесили в степняках здравый смысл. Что ж, они сделали свой выбор.

— Трубите сбор, — спокойно, не повышая голоса, приказал я. — Пехотному полку строиться в линии каре поротно, шахматно. Впереди винтовальники.

Степь, еще минуту назад казавшаяся сонной, мгновенно взорвалась грохотом барабанов, криками командиров, топотом копыт. Моя военная машина, отлаженная годами жестокой муштры, приходила в движение.

Турки ударили первыми. У меня даже складывалось впечатление, что тот турецкий отряд перехватил управление и командование. Их тысячный отряд, состоявший из изголодавшихся, отчаявшихся пехотинцев и небольшой горстки сипахов, двинулся на наш левый фланг с обреченной решимостью самоубийц. Им нужна была еда стойбища, и они шли за ней прямо в пасть смерти.

А еще… уже доносили, что муллы в Стамбуле и других городах, как главный рупор пропаганды Османской империи, кричит на всех улицах крупных городов, что главный враг теперь уже не Австрия и не Священная Лига, а мы, русские. Так что турки решили показать, как будут они сражаться и побеждать в вот-вот начинающейся войне? Удачи…

Я наблюдал за их маршем в подзорную трубу с холодным, отстраненным расчетом. Красиво идут. Ровно. Но против линейной тактики и современной артиллерии одной храбрости мало.

— Подпустить на двести шагов, — передал я приказ по цепи.

Можно было уже бить. Штуцерники-винтовальники уже могли стрелять. Но не нужно. Пусть огонь окажется более концентрированным, прицельным.

Когда надсадные крики турецких командиров стали отчетливо слышны, наши винтовки рявкнули в один голос. Степь заволокло густым, сизым дымом от сгоревшего пороха. Свинцовые пули ударили в плотный строй янычар, как невидимая коса в спелую пшеницу. Первые ряды просто сдуло кровавым ураганом.

Как же не хватало пушек! Я взял с собой только пять тачанок. Были у нас и гранатометы, но мало.

Ударила казачья пехота — три шеренги, слитный залп, шаг назад, перезарядка. Сухая, механическая работа смерти. Турецкий отряд дрогнул, смешался, начал огрызаться редкими, неприцельными выстрелами, но их участь была уже предрешена. Они истекали кровью, не в силах даже подойти на дистанцию штыкового удара.

Но главный удар готовился с другой стороны.

— Казакам по коням! — закричал я.

Они теперь нужны не как линейная пехота. Да и признаться, то могли бы лучше сработать. Но в роли кавалеристов я жду от них больше.

— Бах! Бах! — продолжали работать штуцер, расчищая пространство перед нашим построением.

Тут же стали выходить и медленно, по ритмы барабанного боя, стали выходить пять каре по двести солдат и офицеров.

Нагайцы, наверняка посчитав, что перед ними легкая цель, ринулись в атаку. Передовые каре остановились. Прозвучали выстрелы стрелков из винтовок. Уже на расстоянии в пятьсот шагов лавина степных воинов недосчиталась десятков своих бойцов. Одни были сражены пулями, иные упали, не успевая свернуть в сторону от заваливающего коня или вылетающего из седла всадника.

Ногайцы приближались. Но никакого волнения у меня, внимательно следящего за происходящим с вершины небольшого холма не было. Я знал, что произойдет дальше. Мне сверху было видно, как готовится очередной сюрприз для степняков, совершивших преступление против моего родича, против меня. Ибо имя мое и справедливая месть не остановила Исмаил-бея. А ведь он должен был знать, что такое, как убийство тестя, предательство моего Отечества, я не прощу.

Каре остановились. Солдаты ощетинились штыками. Но внутри построений уже было все готово к встрече гостей. Бойцы установили гранатометы. И…

— Бух! Бух! — гулко прозвучали отлеты.

Гранатометы, которые так и назывались, хотя больше внешне стали напоминать минометы из-за увеличенного диаметра ствола-трубы, выплюнули боеприпасы. Эта конструкция позволяла закидывать гранаты до двухсот метров.

— Бах! Бах! — частью в воздухе, но другие уже успели упасть, разрывались боеприпасы, исполненные по принципу шрапнели.

Сразу двадцать гранатометов разрядились и почти сразу же вновь были заряжены.

Каждая граната образовывала целую, пусть и небольшую плешь в толпе наседающих нагайцев. Стреляли уже все каре, как гладкостволами, так и штуцеры бухали, гранатометы. Враг терял критически много людей, но пока не мог сообразить, что уже проиграл.

И вот мелко задрожала земля. Шла в атаку наша конница.

Зрелище было первобытным, завораживающим и страшным. Туча пыли, блеск тысяч сабель, оскаленные морды коней. Они шли в атаку так, как делали это их предки сотни лет назад. Как русская рать на Куликовом поле.

Нагаи дрогнули.

— Готовсь! — разнесся над травой раскатистый бас командира стрелков.

Его подхватили офицеры со всех каре.

Моя тысяча отборных стрелков, они спешили стрелять, убить еще хоть кого. Словно бы сейчас не сражались, а соревновались в том, кому по итогу боя больше достанется трофеев. Ведь кто сделал решающий вклад, тому при дележке и коэффициент в доле от добычи больше.

— Пали!

Пять каре выстрелили почти одновременно. Для ногайцев это выглядело так, словно сама степь вдруг плюнула в них огнем. Залпированная стрельба по скученной кавалерии дала чудовищный эффект.

С небольшого расстояния пули из длинноствольных фузей пробивали лошадей навылет, калеча и всадников. Передний край ногайской лавы споткнулся, захлебнулся в визге раненых животных и хрусте ломающихся костей. Задние ряды на полном скаку налетали на падающих передних, образуя кровавую, барахтающуюся кучу-малу.

Вот тут и настал момент истины для атамана Акулова.

Пятнадцать тысяч казаков не стали ждать удара стоя на месте. Они рванули навстречу. Перед самой сшибкой над степью прокатился сухой треск тысяч пистолетных выстрелов — донцы в упор разрядили свое оружие в лица ногайцам, а затем две огромные конные массы с оглушительным лязгом сшиблись в рукопашной.

Началась страшная, вязкая рубка. Лошади вставали на дыбы, рвали друг друга зубами, люди рубились остервенело, молча, лишь хрипя от натуги. В этом хаосе я с удовлетворением отметил крошечный, но яростный отряд Азамбека. Его полторы сотни нукеров бились в самой гуще, отчаянно и жестоко убивая своих бывших соплеменников. Азамбек понимал: если мы проиграем, с него живого снимут кожу. Сегодня он покупал себе место в будущей элите кровью своих братьев.

Увидел я в деле и Гору. Он, поигрывая огромным, пудовым бердышом, переделанным специально под его медвежью хватку, уже подрубил ноги не одному коню, отрубил конечность не одному ногаю. Гора, что называется, «отводил душу».

Битва длилась не больше получаса.

Ногайцы, лишенные фактора внезапности, расстрелянные на подходе, оказались зажаты в тиски подавляющим численным превосходством свежих, отлично вооруженных казаков. Они бы побежали, но куда? Мы окружили степняков, лишили их маневра.

Турки к этому времени были уже полностью уничтожены — их немногочисленные выжившие, побросав мушкеты, стояли на коленях в пыли, ожидая плена. Ну и степняки последовали примеру «старших товарищей». Милости просили. Сибирь большая, она стерпит. А лучше бы завезти их вовсе куда в Америку… Жаль, что пока это не по силам.

Сражение было выиграно. Я смотрел на усеянную телами людей и лошадей степь, вдыхал едкий запах пороха и крови, и не чувствовал ни радости, ни упоения боем. Это была лишь холодная, жестокая математика войны. «Реалполитик» в действии. Я наглядно показал и Дону, и Степи, что бывает с теми, кто решает играть против России.

— Азамбек, — обратился я к сотнику, которого тут же назначил своим представителем и переговорщиком с нагайцами. — Мою волю до других донеси. И передай, что если кто оскорбит тебя, уж не говоря о том, что пытать станет, то ввырежу все стойбище.

Почему-то, наверное, что это было логическим последствием, я считал, что остальные ногайцы придут ко мне с повинной. Жаль только, что среди тел был найден труп Исмаил-бея. Хотелось мне с ним поговорить по душам.

Псков.

23 марта 1685 год.

Тяжелые дубовые своды в бывшем доме псковского воеводы давили на плечи. В камине, с шипением выплевывая искры, догорали сырые дрова, но просторная палата все равно казалась промозглой. Однако холод, витавший в воздухе, был скорее политическим, нежели природным.

— Господин Таннер, во имя всего святого, зачем вы служите этим варварам, этим схизматикам? — с искренним, почти болезненным недоумением спросил главнокомандующий шведскими войсками, генерал-фельдмаршал Рутгер фон Ашенберг. Он тяжело оперся о столешницу, вглядываясь в лицо русского посланника. — Ведь вы же, как и мы, истинный лютеранин!

Бернард Таннер изящным, неспешным жестом поправил кружевные манжеты и откинулся на спинку резного кресла. На его лице расцвела та самая знаменитая, обезоруживающая улыбка, от которой у многих европейских министров начинал нервно дергаться глаз. Многие в Священной Римской империи знали, что эта улыбка ничего хорошего для переговорщиков не сулила.

— Любезный фельдмаршал… — мягко, словно обращаясь к неразумному ребенку, сказал Таннер. — Неужели гром пушек под Лютценом навсегда оглушил Европу, и вы забыли, что некогда был подписан Вестфальский мир? Смею вас заверить, по моему скромному мнению, вопрос религии в делах государств с тех пор был окончательно и бесповоротно снят. Бог нынче обитает в церквях, а за столами переговоров правят бал лишь национальные интересы конкретных наций и амбиции великих монархов. Вот что действительно важно.

Он снова улыбнулся — широко, открыто. Переговоры шли трудно, вязко, словно телега ехала по весенней распутице, но только не для Бернарда Таннера. Преисполненный жгучим желанием показать себя перед русским царем во всей красе, он довел свою дипломатическую эквилибристику до абсолютного, пугающего совершенства.

Таннер был неизменно вежлив, участлив и улыбчив. Со стороны казалось, что тот ментальный яд, который он капля за каплей вливал в уши шведского командования, был вовсе не ядом, а изысканным лекарством. Он преподносил свои убийственные аргументы так искусно, что загнанным в угол шведам начинало казаться: принять условия Таннера — это словно получить манну небесную и долгожданное избавление.

— Я не могу не признать, господин Таннер, что ваша казуистика меня изрядно утомила, — сухо процедил фон Ашенберг, потирая переносицу.

Сидевший по левую руку от фельдмаршала другой военачальник Рудольф Горн и вовсе шумно, с демонстративным раздражением отодвинул стул.

— Мои раны ноют от здешней сырости, а от ваших речей, сударь, у меня начинается мигрень, — желчно бросил Горн, картинно хватаясь за бок, где якобы болели сломанные ребра. — С вашего позволения, командующий, я покину этот бесполезный фарс.

Горн, прихрамывая и опираясь на трость, тяжело покинул палату, сопровождаемый стуком собственных каблуков. Таннер проводил его спину равнодушным взглядом, хотя внутренне ликовал. То, что этот немощный, напыщенный индюк убрался восвояси, было только на руку. Таннер прекрасно видел: травмы Горна были по большей части надуманными, трусливым предлогом сбежать от ответственности.

Бернард виртуозно читал людей. Он понимал: если со старым служакой Рутгер фон Ашенберг еще можно было вести конструктивный торг — фельдмаршал был солдатом до мозга костей, хотел выслужиться перед Стокгольмом, но при этом страдал роковой недооценкой новой, возрожденной России, — то генерал Горн был человеком совершенно иной породы.

Горн был классическим самодуром. Он упивался своей неограниченной властью в оккупированном городе, но как только сталкивался с людьми, которых не мог приказать выпороть или повесить, мгновенно терялся. В такие моменты спесь слетала с него, обнажая гадкую, скользкую натуру полураба, готового лебезить перед силой. Без него дышать в переговорной стало определенно легче.

— Ну вы же сами, как военный человек, прекрасно понимаете, Бернард… — голос фон Ашенберга внезапно потерял генеральский металл и прозвучал почти просительно. Он перешел на доверительный тон. — Условия, которые выдвигает Россия и которые только что озвучили вы… Они нереальны. Сумасшествие! Ну как же мы можем вечно сидеть взаперти здесь, за стенами Пскова? Я бы не хотел вам об этом говорить, как врагу, но вижу перед собой человека неглупого. Вы же всё знаете. Нам попросту не хватит той провизии, которая осталась в городе. Костлявая рука голода уже скребется в наши казармы.

Бернард знал. Дьявол побери, он знал это лучше кого бы то ни было!

Перед его мысленным взором тут же вспыхнула картина недельной давности. Ночь, разорванная багровым пламенем. Он лично видел с холма, как страшно, как кинематографично красиво и безжалостно горели гигантские провиантские склады прямо внутри неприступной Псковской крепости.

Тайным подземным ходом или дьявольским обманом, но ночные тени царевых диверсантов проникли внутрь. Они действовали беззвучно, как призраки: вырезали сонную охрану амбаров, вскрыли засовы, а затем…

Затем небеса над Псковом окрасились в цвет крови. Вспыхнуло всё и сразу. Внутри крепостных стен тогда стоял такой невыносимый смрад от горящего, тлеющего зерна и прогорклого сала, что сотни шведских солдат просто не проснулись в своих казармах, получив жесточайшее отравление угарным газом. Смерть пришла к ним с воздухом. Больничные бараки и лазареты до сих пор были забиты кашляющими кровью, задыхающимися людьми.

Так что продовольствия в Пскове действительно больше не было. Гордый шведский лев оказался заперт в каменной клетке без куска мяса.

— Печальные известия, ваше высокопревосходительство… — Таннер сочувственно цокнул языком, ни единым мускулом не выдав своей причастности. — Но ведь мы дипломаты. А значит, я могу поспособствовать. И некоторой… политической хитростью, в обход прямых приказов, организовать вам это продовольствие. Хоть немного, но дать вашим людям шанс выжить.

— Я бы хотел поговорить об этом подробнее, господин Таннер, — мгновенно подобрался Рутгер фон Ашенберг. В его запавших глазах сверкнул огонек надежды. Старый лис заглотил наживку.

Таннер вновь включил свою магическую улыбку. Сейчас, в полумраке свечей, могло показаться, что он действительно играет за шведов. Каждой своей ужимкой, каждым полунамеком, наклоном головы Бернард давал фельдмаршалу понять: «Я ваш тайный друг. Соглашайтесь на мои условия, ибо если мы не договоримся, русские варвары сотрут вас в порошок».

О том, что конкретно сделают русские, Таннер благоразумно умалчивал, нагнетая туман неопределенности. Это был один из излюбленных приемов опытного манипулятора. Великая международная политика была для него лишь сценой, а он играл на ней главную роль.

— План изящен в своей простоте, — Таннер манерно, двумя пальцами взял тяжелый серебряный кубок с вином, поднес к губам и сделал крошечный глоток, смакуя момент. — Я предлагаю вам обменять пленных рижан на псковичей. Я возьму на себя смелость убедить в этом русское командование… Если, конечно, правильно им всё преподнесу. Вы же не смеете сомневаться в моих талантах убеждения, фельдмаршал?

Рутгер фон Ашенберг нахмурил густые, седые брови. Его солдатский ум отчаянно пытался найти логику в этих словах.

— И…? — швед растерянно моргнул. — Простите, Бернард, но я не уловил сути вашего замысла. Как именно обмен гражданского населения поможет моему запертому гарнизону заиметь больше муки и мяса? Вы предлагаете мне есть псковичей?

Таннер тихо, бархатисто рассмеялся, отставляя кубок в сторону. Золотое кольцо на его пальце блеснуло в свете огня.

— Ну как же, ваше высокопревосходительство! Мыслите шире, — посланник подался вперед, переходя на заговорщицкий полушепот. — Изголодавшиеся, напуганные псковичи будут массово уходить из города. И поверьте, они попытаются унести с собой всё, что прятали в подвалах: фамильное серебро, золото, драгоценности. Любые ценности. Вы, как оккупационная власть, имеете полное право провести… тщательный таможенный досмотр на выходе. А русские, в свою очередь, пришлют сюда сытых, обеспеченных рижан с обозами… Вы избавляетесь от лишних ртов в городе, пополняете свою военную казну конфискованным золотом псковичей, а на это золото покупаете провиант у контрабандистов или тех же рижан. Чистая арифметика, фельдмаршал.

— Контрабандисты?

— Я организую, — усмехнулся русский дипломат.

Рутгер фон Ашенберг замер, пораженный циничностью и безупречной, дьявольской логикой этого предложения. Капкан Таннера только что захлопнулся.

Фельдмаршал, ослепленный внезапной перспективой пополнить войсковую казну, но главное — найти продовольствие, заглотил наживку целиком. Он, как истинный вояка, привыкший мыслить категориями пушек и редутов, даже не подозревал о глубине экономической ловушки, в которую его только что загнал Таннер.

Шведский главнокомандующий не знал, что в Риге прямо сейчас амбары ломились от зерна. Причем зерна русского, скупленного Швецией еще по осени в колоссальных масштабах. Словно бы Стокгольм уже тогда, задолго до первых выстрелов, принял окончательное решение о начале этой войны и решил заранее набить желудки своим солдатам и жителям Прибалтики.

Но парадокс заключался в том, что огромной армии князя Григория Григорьевича Ромодановского, чьи шатры белели буквально в двух верстах от Пскова, это рижское зерно было даром не нужно — русские обозы работали исправно.

Более того, России жизненно необходимо было куда-то сбыть эти излишки продовольствия. Надеяться на то, что с открытием навигации в заблокированные порты прорвутся английские или голландские купцы, было глупо. А оставить горы зерна гнить или выбросить его на внутренний рынок означало неминуемо обрушить цены внутри собственного государства.

Избавляться от хлеба нужно было срочно. И избавляться с максимальной выгодой: не просто дать врагу проесть его, а выжать из этого звонкую монету и спасти своих людей. Много золота… Ведь контрабанда, да еще и в условиях войны удорожает хлеб в двое… чего мелочиться — втрое.

Псковичи должны были покинуть осажденный город не с пустыми руками, а шведы — заплатить за каждый кусок хлеба золотом, конфискованным у тех же псковичей. Дьявольская, идеальная рециркуляция капитала, придуманная в тиши московских кабинетов. Ну и главное, что Рига избавлялась сразу же от нежелательных элементов.

А потом… ведь никто же Псков не собирался отставлять шведам… Впрочем, будут те, кто останется работать на Россию, нежелательные, опасные, прошведские силы, пусть и уезжают. Им откроют дорогу. Но уходить уже будут голыми.

К исходу первого дня принципиальная договоренность была достигнута. Вечером из Пскова неприметной тенью выскользнул гонец к князю Ромодановскому с инструкциями запустить первый этап перемирия.

Но на следующий день атмосфера в доме воеводы изменилась до неузнаваемости.

Если накануне Бернард Таннер играл роль участливого друга, то сегодня он сменил маску. Русский дипломат вошел в палату холодным, отстраненным и твердым, как тот самый лед на Чудском озере. Его вежливость стала режущей, слова — рублеными. Он выбрал тактику полного, бескомпромиссного диктата.

Шведы, предчувствуя, что кольцо сжимается, отчаянно торговались. Они пытались выбить для себя хотя бы коридоры снабжения. Их гарнизоны в Дерпте и Ревеле оказались практически в полной изоляции. Да, провизии там пока хватало, но катастрофически таяли другие ресурсы: порох, свинец и, главное, люди, способные держать мушкет. Оказывается, что взрываются склады и там.

Псков же, наоборот, превращался в гигантскую перенаселенную ловушку, где вскоре, помимо шведских солдат, окажутся еще и тысячи депортированных из Риги горожан.

— Это категорически невозможно, господа, — ледяным тоном оборвал Таннер очередную пространную тираду Горна о «правах победителей».

На любые мольбы, аргументы или угрозы шведов Таннер теперь отвечал одним коротким, непробиваемым «Нет».

А чтобы подкрепить свои слова весомым аргументом, в полдень Таннер демонстративно прервал переговоры и отбыл в расположение русских войск. И ровно через час земля под Псковом содрогнулась.

Батареи Ромодановского начали артиллерийскую бомбардировку такой неистовой, апокалиптической силы, что у шведов, укрывшихся в подвалах, от грохота пошла кровь из ушей. Ядра крушили каменные зубцы, проламывали крыши, сея панику и смерть. Этот огневой шторм заставил шведское командование поверить, что русский царь готов стереть Псков с лица земли вместе с ними.

Шведы в панике умоляли о возобновлении переговоров. Они не знали главной военной тайны: у Ромодановского банально заканчивались тяжелые осадные боеприпасы. Пороха и ядер хватило бы максимум еще на два таких показательных обстрела. Полевая артиллерия не могла пробить мощные псковские стены, а тащить тяжелые мортиры по глубокому снегу и начинающейся весенней распутице было сущим адом. Грозные русские пушки, способные вскрыть Псков как орех, стояли застрявшими в грязи в десятках верст от города и ждали, пока подсохнут тракты. Таннер блефовал с размахом заправского картежника, играя на нервах противника.

И шведы сломались.

— Хорошо… — голос фельдмаршала фон Ашенберга дрожал, когда переговоры возобновились вечером. Лицо его было серым от усталости и пороховой гари. — Перемирие на два месяца. С возможностью продления. Ни один шведский боевой корабль не выйдет из портов… Мы принимаем ваши условия обмена. Пусть русские уходят. Мы будем ждать здесь жителей Риги.

Таннер не дал ему договорить, жестко перебив маршала: — Соглашение вступает в силу ровно в тот момент, когда последний русский человек с пожитками покинет город. Осада Пскова сниматься не будет. Русские войска останутся на своих позициях. Но артиллерийские обстрелы прекратятся.

Рутгер фон Ашенберг молча прикрыл глаза. Старый солдат прекрасно понимал, что прямо сейчас подписывается под таким унизительным перемирием, за которое король Карл XI, если бы узнал все детали, приказал бы оторвать ему голову. Но монарх сам наделил фельдмаршала широкими полномочиями, и теперь всё, что говорил здесь, в этой стылой комнате, фон Ашенберг — считалось сказанным голосом шведского короля. Капкан захлопнулся намертво.

Русский дипломат, пусть пока еще и носивший немецкое имя Бернард Таннер, покидал русский город Псков с необычайно легким сердцем. Блестящая партия была разыграна по нотам. Он сделал всё, о чем просил его царь, и даже немного больше.

Но почивать на лаврах было некогда. Его путь лежал на запад — в Варшаву.

Перед самым его отбытием из ставки Ромодановского пришла депеша из Москвы: официальное приглашение посетить коронацию нового польского короля. Делегация именитых московских бояр должна была торжественно выехать из столицы лишь через неделю, утопая в роскоши и медлительности.

Но у Таннера были свои, тайные, теневые задачи. Ему следовало оказаться в Речи Посполитой задолго до официальных торжеств в честь Фридриха Августа II, курфюрста саксонского, который вот-вот должен был примерить польскую корону как Август II Сильный.

Глядя на проносящиеся за окном кареты высокие ели, Таннер хищно улыбался. Международная ситуация складывалась просто идеально. На шахматной доске Европы появлялась новая, амбициозная фигура, с которой можно было заключить крайне выгодный для России союз.

Новому польскому королю, чужаку на варшавском троне, жизненно необходимо было показать гонористой шляхте свою силу. К тому же, Август был молод, невероятно тщеславен, горяч и пока еще слишком неопытен, чтобы рационально оценивать внешнеполитические риски.

Таннер знал, за какую ниточку дернуть. Если в приватной беседе, под хорошее рейнское вино, вкрадчиво пообещать молодому Августу помощь в возвращении богатейшей шведской Померании… О, тогда поляки и саксонцы, ослепленные жаждой наживы и славы, сами соберут свои последние силы и радостно ввяжутся в бессмысленную, изматывающую войну со шведским львом.

А Россия, тем временем, получит столь необходимую ей передышку. И Бернард Таннер был именно тем человеком, который должен был вложить этот отравленный клинок в руку польского короля.