Слуга Государев 9. Империя

Глава 11

Тюмрюк.

8 апреля 1685 года.

Смотрел на груды серебра, в основном не из монет, а по весу предметов, и думал… Нет, я уже точно знал, до последней копейки, куда потрачу эти огромные капиталы.

Грандиозная крепость и металлургические заводы в богатейшем углем и рудой регионе, который мои потомки назовут Донбассом. Там, на самой границе Дикого Поля и территорий, которые самонадеянно считают своими владениями донские казаки.

Этой крепости — быть. И она станет сердцем новой промышленной империи.

Возможно, историки грядущих веков будут долго и упорно ломать головы, гадая: каким таким чудом я умудрился заложить город-завод в голой степи, но ровно в том самом месте, где выгоднее всего добывать залегающий неглубоко каменный уголь? Ну и пусть гадают. Конечно, в открытую заявлять о том, что я гениально предвосхитил начало индустриальной эры и использование угля, не стоит. Сочтут за сумасшедшего или чернокнижника.

Впрочем, по тем секретным сведениям, которые удалось добыть во время Великого посольства (и которые сейчас еще должен систематизировать мой брат Степан, вот-вот возвращающийся из этой миссии), Англия уже начала переводить свое производство на уголь. Вынуждено, так как пожгли у себя на островах большую часть леса, но окажется, что они правы в переходе на каменный уголь.

Я, как человек, не понаслышке знающий историю, разбирающийся в макроэкономике, да еще и мыслящий категориями будущего времени, ясно видел три главные составляющие успеха британцев. Три кита, которые позволили островитянам в достаточно сжатые сроки перехватить пальму первенства в колониальной экспансии у голландцев и создать все предпосылки для глобального промышленного переворота.

Первое — это массовая текстильная промышленность. Второе — начало активного использования угля как важнейшего, дешевого энергетического ресурса для металлургии. Третье — мощное строительство океанского флота.

Ну, и был четвертый, теневой фактор. Безжалостное выкачивание средств из своих заморских колоний, помноженное на чудовищную по своим масштабам работорговлю.

Всё это, кроме последнего, могли сделать и мы. Даже в гораздо меньшей степени участвуя в океанской гонке, опираясь на свои колоссальные континентальные ресурсы. Но что касалось работорговли — увольте. Только этого мне не хватало. Чтобы века спустя представители других рас требовали от русских людей становиться на колени и платить покаянные контрибуции за прегрешения их предков? Нет уж.

Будь моя воля, я бы, напротив, развернул мощнейшую пиар-кампанию и в чванливой Европе, и по всему миру, всячески препятствуя торговле черным деревом. Нечего за счет рабского труда развивать заморские колонии, которые в будущем неизбежно перерастут в сильные, независимые государства, явно недружественные по отношению к моему Отечеству. Будем душить конкурентов моралью.

Вскоре тяжелый, бесконечный обоз, охраняемый двумя тысячами казаков и пятью сотнями моих отборных стрелков, с лязгом и скрипом выдвинулся в путь. И направился он… нет, не в спокойную Москву. Он шел в Бахмут. Бурлящий уже сейчас Бахмут, который некогда, в иной реальности, стал одной из точек опоры для восстания казаков на Дону.

Именно там, рядом с Бахмутскими соляными промыслами, в самом сердце Дикого поля, и будет строиться его новая, индустриальная столица. И называться она будет… А к чему мне, собственно, изобретать велосипед? Юзовка? Сталино? Рано. Назову этот будущий город просто, весомо и гордо — Донецком. Ему быть.

В самом Бахмуте, пропахшем едким дымом варниц и конским потом, меня встречали крайне напряженные, недовольные лица. Воздух здесь буквально искрил от ненависти.

Сотник бахмутского казачьего городка, Кондратий Афанасьевич Булавин — человек жесткий, с тяжелым, немигающим взглядом исподлобья, — явно не ожидал для себя ничего хорошего от моего внезапного прибытия. Я же приехал сюда именно из-за него. Точнее, из-за того конфликта, который мог запалить всю степь.

Мы сидели в душной, закопченной избе. Втроем. Решали проблему. Ну как решали? Скорее только накаляли страсти.

— Изюмские внаглую воспрещают мне и моим людям варить соль под Бахмутом! — басовитым, рокочущим от едва сдерживаемого гнева голосом рубил Булавин, сжимая огромные кулаки так, что побелели костяшки. — Угрожают порубать казаков!

— Так батюшка наш, покойный государь Алексей Михайлович, еще когда даровал мне это право! — немедленно взвился сидящий напротив своего оппонента полковник только недавно сформированного Изюмского слободского полка, Григорий Ерофеевич Донец-Захаржевский.

Холеный, надменный полковник ни на пядь не собирался уступать диковатому конкуренту права на бахмутскую соль — настоящее «белое золото» этого края. И привел он в Бахмут две сотни слободских изюмских казаков, чтобы по числу быть не меньше тех, что в городке сидел. Словно бы война идет между ними, право слово.

Я слушал их перепалку, барабаня пальцами по столешнице, и понимал: я прибыл как нельзя вовремя. Если их не развести по углам прямо сейчас, Булавин завтра поднимет на дыбы весь Дон.

По всей видимости, то, что нам удалось так стремительно взять под контроль Крым, сильно ускорило ход истории. Теперь эти степные земли стали куда более безопасными, а значит — невероятно перспективными. Огромные воинские контингенты, которые веками требовалось держать здесь исключительно для защиты приграничных крепостей от разорительных набегов ногайцев и крымцев, больше не высасывали из казны катастрофически много ресурсов.

Более того, открывались просто фантастические логистические горизонты.

Соль. В окрестностях Бахмута ее было не просто много. Ее здесь были невообразимые, хтонические залежи. Я-то прекрасно знал это: стоило бы копнуть землю чуть глубже, начать бить шахты, и эту соль можно будет рубить целыми подземными дворцами, так же массово, как уголь.

И теперь, когда степь замирили, эту соль можно было совершенно спокойно, без страха перед татарской стрелой, доставлять огромными обозами и на Дон, и выше — на Воронеж, а оттуда в Москву. И на Днепр. Раньше туда было не сунуться: там гуляли злые летучие отряды кочевников, вырезавшие купцов под корень.

А еще… эту же бахмутскую соль теперь можно было гнать прямо в покоренный Крым. Да, дилетантам в столице казалось бы, что легальной торговли в разоренном Крыму сейчас нет никакой. Но это было глубочайшим заблуждением.

Наместник государя в Крыму, Михаил Григорьевич Ромодановский, оказался мужиком хватким и прагматичным. Он вполне верно рассудил, что если он на время плотно закроет глаза и притворится слепым, то пользы для истощенного региона и государственной мошны будет несоизмеримо больше.

В результате приморская и морская контрабанда расцвела под его негласным покровительством таким буйным, роскошным цветом, что, как мне кажется, даже если бы мы прямо сейчас стали выстраивать торговлю через неповоротливые государственные приказы со всеми пошлинами, нам бы далеко не сразу удалось достичь таких астрономических объемов товарооборота. Экономика брала свое.

Оставалось только не дать этим двум горячим головам — Булавину и Донцу-Захаржевскому — утопить этот золотой поток в крови. Соль — товар, который в этом времени все еще недешевый, но предельно важный для выживания.

Впрочем, само это обстоятельство — повсеместное процветание контрабанды — меня, человека государственного, несколько удручало. Я из тех людей, которые, даже вопреки сиюминутному здравому смыслу, убеждены в одном: если действие какого-то чиновника или купца пусть даже и идет на пользу державе, но при этом он цинично попирает Закон, то ситуацию нужно ломать. Потому что по его примеру, почувствовав безнаказанность, многие перестанут прислушиваться к букве закона. И тогда может случиться непоправимое — империя рухнет в хаос коррупции и беззакония. Человека нужно заставлять следовать закону. Жестко.

Однако здесь, на южных рубежах, выходила суровая историческая коллизия. Если прямо сейчас начать действовать строго по букве закона, перекрыв кислород теневой торговле, то мы вообще не получим никаких дивидендов от нашего прорыва к Черному морю.

Сейчас, когда наши порты еще только строились, в море выходили не какие-то одинокие рыбацкие лоханки, а тяжелые, груженые товаром греческие и армянские кочи, ну или как называются их корабли.

Жаль, конечно, что русских купцов в этом рискованном деле пока не было видно. Эти опытные контрабандисты шли прямиком на Синоп или Трапезунд. Даже не заходя в порты, они вставали на рейде и ждали, когда под покровом ночи к ним подойдут турки или их же ушлые соплеменники, промышляющие на османской территории. Шла стремительная разгрузка и погрузка.

Шли торговые отношения. Звенело золото. Да, пусть эти отношения пока были абсолютно незаконными. Но придет время, и закон встанет здесь твердой ногой.

Так что вопрос с бахмутской солью был отнюдь не праздным. Теперь, когда степь свободна, эту соль можно было гнать огромными партиями даже в саму Османскую империю, в Картли или Кахетию. Да хоть на край света! Особенно, если учесть, что этой соли под Бахмутом действительно были бездонные горы.

— Бахмутский городок — это исконно земли Войска Донского! — уже в который раз, я сбился со счета, упрямо, словно бык, твердил свое Кондратий Булавин.

— Так и сиди в нем. А я соль варить стану вокруг, — не уступал Григорий Донец.

Я смотрел на него и вспоминал историю. Я знал про его будущее кровавое восстание. Знал о некрасовцах, которые тоже примут участие в его бунте, а потом, спасаясь от виселицы, станут предателями России и на протяжении долгих веков будут служить турецкому султану, воюя против Российской империи. Так что никакого особого пиетета перед этим человеком, который даже в народной памяти остался далеко не светлым и пушистым героем, у меня не было.

Это же про него в народе родилась страшная поговорка, означающая внезапную смерть: «Кондратий хватил». А вот о Стеньке Разине, к слову, народная молва говорила с куда большим уважением и тоской.

— Всё. Мне это надоело, — резко, как топором отрубил я, прерывая их нескончаемый, лающий спор.

Я медленно обвел взглядом закопченную избу.

— Послушал я вас, господа хорошие. И понял одну простую вещь: Державе нашей нужно забирать бахмутские солеварни себе в казну. Под государственную руку. Иначе между вами здесь скоро кровь рекой прольется.

Оба спорщика, которые только что с упоением выплескивали свою злобу и низменные эмоции друг на друга, вдруг осеклись. Они синхронно, с вытаращенными от изумления и ярости глазами, медленно повернулись в мою сторону.

— Ну а как вы прикажете мне поступать, господа полковники? — я криво, холодно усмехнулся.

Но на душе мне было отнюдь не до смеха. Я прекрасно помнил из учебников: в моей реальности поводом — или, как минимум, одной из главных причин — страшного бунта Кондратия Булавина стал именно отказ казаков выдавать беглых рекрутов, массово стекавшихся на Дон за вольницей. Москва требовала или вернуть людей, или компенсировать казне колоссальные расходы. Но детонатором, искрой, взорвавшей бочку с порохом, стала именно соль. Ценнейший стратегический ресурс этого времени. И именно Кондратий Афанасьевич Булавин, сотник бахмутский, громче всех кричал тогда против власти Петра Алексеевича, защищая свои соляные доходы.

— Так… не можно, — угрожающе, по-медвежьи прорычал Булавин, тяжело упираясь пудовыми кулаками в стол.

— А ты не рыкай на меня, сотник, — мой голос лязгнул металлом. — Я здесь в своем полном и неоспоримом праве. Праве, которым меня наделил сам Государь. Тот самый Государь, коему ты, Кондратий, как и всё Войско Донское, не так давно присягали и крест святой целовали.

Я говорил медленно, раздельно, при этом недвусмысленно, на виду у всех, положив ладонь на массивный эфес своей тяжелой шпаги. Спускать такое отношение к себе, к представителю царской власти, было нельзя категорически. Даже если я преследовал исключительно тонкие дипломатические цели, прощать открытую борзость смертельно опасно.

— А то — что⁈ — рявкнул Булавин, глаза его налились дурной кровью. Он явно и бесповоротно переходил красную черту.

Он начал медленно, тяжело вставать с дубовой лавки, намереваясь всей своей огромной тушей нависнуть надо мной и задавить авторитетом.

Но я оказался быстрее. Намного легче и стремительнее, чем этот неповоротливый степной медведь. Я вскочил на ноги, молниеносно выбросил правую руку вперед и стальной хваткой обхватил немалого размера бритый череп казака.

Резкий рывок вниз.

— Бам!

Глухой, страшный удар лобной кости Булавина о толстую дубовую столешницу эхом разнесся по избе. Посуда жалобно звякнула.

Из сломанного носа сотника тут же обильно, толчками, хлынула густая темная кровь, заливая бороду и стол. Булавин, мгновенно потерявшись в пространстве от болевого шока, закатил глаза, пошатнулся и чуть было не рухнул кулём на грязный пол.

В последнюю секунду его брезгливо, но крепко подхватил под мышки Григорий Донец-Захаржевский.

Изюмский полковник аккуратно усадил обмякшего конкурента обратно на лавку и медленно поднял на меня взгляд.

— Ты с чего так круто-то, боярин? — не столько испуганно, сколько с явной, холодной опаской спросил он, глядя, как я спокойно вытираю испачканные в крови Булавина пальцы о белоснежный платок.

Белоснежный платок у казака! Нонсенс.

— Со мной так разговаривать нельзя. Никому, — я медленно, брезгливо вытирал испачканные в крови Булавина пальцы о белоснежный голландский платок, не сводя тяжелого взгляда с изюмского полковника. — И ты, Григорий Ерофеевич, как человек чести и присяги, подтвердишь: этот степной медведь вздумал лаяться на меня. Обзывал меня и самого Государя всякими похабными, воровскими словами. Понял ли ты меня, полковник?

Я сделал короткую, ледяную паузу, позволяя смыслу моих слов проникнуть в хитроумный мозг Донца-Захаржевского.

— Подтвердишь — и быть тебе тогда главным слободским атаманом. Единоличным. Я напишу нужные слова Государю и боярам в Москву. Выведу тебя из-под черкасской руки.

Кнут и пряник — извечные антагонисты управления, но они всегда вынуждены ходить в паре. Одной лишь жестокостью и запугиванием людей можно добиться куда меньшего, чем если, помимо животного страха, давать им еще и что-то сладкое пожевать. Власть, земли, монополию.

— Как скажешь, генерал, — медленно, обдумывая каждое слово и уже прикидывая барыши, кивнул полковник. Глаза его алчно блеснули.

Я коротко кивнул в ответ и тут же, резко развернувшись, вышел за тяжелую дубовую дверь сеней.

Там я сразу встретился взглядом со своим сотником Глебом. Опытный рубака, он наверняка уже понял по интонациям, что именно происходит внутри, и ждал приказа. Звонкий, костяной удар буйной головы Булавина о дубовый стол был прекрасно слышен и через толстые доски закрытых дверей.

— «Желтый цвет», — коротко, вполголоса бросил я Глебу, немедленно возвращаясь и закрывая за собой дверь в переговорную.

Этот пароль из нашего нового тактического лексикона означал высшую степень боевой готовности. Еще не бой, но подготовка к нему. Мои стрелки должны были мгновенно, без шума и пыли, взять под полный контроль все ключевые точки бахмутского острога. Заблокировать казармы, перекрыть ворота, навести жерла легких пушек на майдан. И провести ряд других жестких мероприятий, которые в ту же секунду поставили бы потенциального противника — бахмутских казаков — в катастрофически неловкое положение, заставив их либо безропотно подчиниться, либо безнадежно и кроваво умереть.

— Григорий Ерофеевич, ты пойми меня правильно, — я вернулся к столу, пока мои гвардейцы, бесшумно скользнув в избу, деловито и жестко вязали сыромятными ремнями мычащего, приходящего в себя Булавина. — Я ведь не слепой. Я этого Булавина насквозь вижу, и не так давно за ним наблюдаю. Не для него писаны понятия государственного подчинения и ясной головы. Да будь у него сейчас под рукой хотя бы крепкий отряд в две тысячи сабель, так он бы уже завтра пошел на Черкасск — свои права силой заявлять на главную войсковую атаманскую булаву. А мне кровавые потрясения здесь, на южном фронтире, не нужны.

— Я понял тебя, боярин, — Донец-Захаржевский нервно сглотнул, глядя, как туго затягиваются узлы на запястьях его недавнего оппонента. — Но пойми и ты мою нужду! Я не хочу и не могу отдавать бахмутские соли казне, не имея с них солидного приработка. На что мне тогда крепости по Изюмской черте обустраивать? На что казаков слободских держать в найме на границе, чем их, окаянных, кормить? Сейчас-то провианта в достатке, я знаю, что ты лично тому зело поспособствовал, разгромив ногаев. Но что дальше будет? Люд прибывает, переселенцев с севера всё больше, сербов беглых тех же становится густо. Не будь у нас своей вольной соли — худо нам здесь придется. С голодухи взбунтуются.

Я лишь понимающе усмехнулся.

На самом деле, я прекрасно, до мельчайших экономических нюансов понимал, что именно хочет сделать хитрый полковник Донец. Да и что планировала сделать жадная старшина Булавина, которого мои люди прямо сейчас, пока я вел светскую беседу с изюмским полковником, спеленали веревками, как опасного зверя.

Есть в бескрайнем Диком поле один удивительный исторический феномен. Огромное, просто неисчислимое количество бродячего крупного рогатого скота. Диких бычков, несметных стад коз и овец. Удивительно, но попадались даже одичавшие свиньи, хотя их, по понятным причинам, выживало в степи гораздо меньше. Все же мусульманская ранее территория.

Всё дело в том, что испокон веков, века эдак с тринадцатого, со времен Батыя, в сторону Крыма или ногайских степей непрерывным потоком шли страшные, многотысячные полонянские обозы. Татары гнали ясырь — русских пленников. А вместе с людьми они гнали и колоссальные стада украденных домашних животных — коров, быков, лошадей.

Но степь велика. Если крупный татарский отряд гнал полон тысяч в десять православных душ, а самих конвоиров-татар было не больше тысячи, то за всем огромным, растянутым на версты живым морем уследить было физически невозможно. Многие пленники ночью резали путы и бежали в высокие камыши. Убегали в ночную степь и животные. Да, кто-то из скотины помирал от волков и бескокормицы, но природа берет свое — инстинкт выживания заставлял их сбиваться в новые, дикие стада и плодиться в высоких ковылях.

Это было сродни тому, как в далеких техасских прериях Америки когда-то гуляли огромные табуны диких мустангов — потомков тех самых коней, что сбежали от испанских конкистадоров.

И вот из-за этих небольших, но невероятно выносливых и расплодившихся степных коровок и одичавших бычков здесь, на юге, прямо сейчас могла начаться серьезная, промышленная охота.

Понятно, что доить их не получится — дикую корову придется чуть ли не заново приручать поколениями. Как тягловую силу, волов, чтобы распахивать тяжелый, целинный чернозем Дикого поля, их использовать можно, но это долго и трудно.

А вот на мясо… На мясо они пойдут просто идеально. Это бесплатный, подножный ресурс колоссальных объемов.

Но в условиях жаркого южного климата, чтобы не сгноить это мясо в первый же день, чтобы сделать из него стратегический продукт — солонину, способную кормить армию и флот годами… Вот для этого соли нужно было немерено. Горы соли.

Из-за нее, из-за этой бахмутской соли, Булавин и Донец готовы были прямо сейчас вцепиться друг другу в глотки. Это были не просто деньги, это была власть над продовольственным рынком всего Юга.

— Бах! Бах! Бах!

Снаружи, во дворе острога, хлестко ударили ружейные выстрелы. За ними послышались гортанные крики и лязг железа. Мои люди начали зачистку.