Инженер 4

Глава 6 Мельница под крышей

Имение Баранова встретило меня знакомым видом, светлый барский дом с колоннами, липовая аллея, пруд с беседкой. Извозчик довез по грунтовой дороге за час с небольшим, я расплатился и отпустил его.

Прошел мимо главного дома к стройке. За парком, у реки, возвышалось кирпичное здание мельницы, прямоугольное, двухэтажное, с высокими окнами. Стены выведены до нужной высоты, крыша почти готова.

Подошел ближе. На крыше работали плотники, укладывали последние ряды досок обрешетки, прибивали гвоздями. Стропила стояли крепко, коньковая балка на высоте пяти с половиной аршин от земли. Крыша двускатная, уклон правильный, дождь будет стекать, не задерживаясь.

Осипов стоял внизу, у стены и проверял что-то в записной книжке. Рабочие подносили доски и складывали у строительных лесов. Осипов увидел меня, снял шляпу и поклонился.

— Александр Дмитриевич, здравствуйте. Вот, как видите, крышу заканчиваем. Еще день-два, и накроем тесом, будет готово.

Я обошел здание кругом, осматривая работу. Стены ровные, кладка плотная, швы аккуратные. Окна на местах, шесть штук, три с южной стороны, три с западной. Оконные проемы пустые, рамы еще не вставлены, но размеры правильные, аршин в ширину, полтора в высоту.

Дверной проем широкий, полтора аршина, с массивной дубовой перемычкой сверху. Дверь тоже не навешена, стоит прислоненная к стене, толстая, дубовая, на кованых петлях.

Зашел внутрь. Просторное помещение первого этажа на восемь аршин в длину и шесть в ширину. Потолок высокий, четыре с половиной аршина, как я и требовал. Балки перекрытия лежат поперек, толстые дубовые, на равном расстоянии друг от друга.

Пол еще не настелен, тут голый цемент, холодный под ногами рабочих. По углам валялись обрезки досок, кирпичная крошка и куски извести.

Прошел к северной стене, где должна стоять паровая машина. Стена здесь утолщенная, три кирпича вместо двух. Из кладки торчат четыре железных анкера, длинные штыри, вмурованные на разных уровнях. К ним прикрепят станину машины.

Постучал по стене костяшками, звук глухой и плотный. Покачал анкер, сидит крепко, не шевелится. Хорошая работа.

Вернулся к выходу. Осипов вошел следом и встал рядом.

— Ну как скажете, сколько времени еще на крышу?

— Два дня, Александр Дмитриевич. Сегодня обрешетку закончим, завтра тес прибьем. Послезавтра можно начинать настилать полы.

— А окна и двери когда вставите?

— Рамы заказал у столяра в Туле, обещал через неделю привезти. Двери готовы, можно хоть сейчас навешивать, но лучше после полов, чтобы не испачкать.

Я кивнул и почесал висок пальцем, припоминая то, что хотел сказать.

— Паровая машина из Петербурга должна прибыть на днях. Я получил вчера письмо, отгрузили неделю назад, везут водным путем до Тулы, потом сухопутно сюда. Дней через пять-шесть доставят.

Осипов погладил бороду.

— Значит, нужно торопиться. Полы настелить, двери навесить, окна вставить, чтобы машину ставить в готовое помещение, а не на голые стены.

— Именно. Справитесь за неделю?

— Справимся, если погода не помешает и люди не заболеют. Полы будут готовы три дня. Двери и окна еще два. Останется время на уборку и побелку стен.

Я сделал себе мысленную зарубку в памяти. Надо записать потом, чтобы не забыть.

Вышел наружу. Солнце клонилось к вечеру, тени от здания легли длинными полосами на траву. Плотники на крыше прибивали последние доски, стук молотков разносился по округе.

Услышал шаги за спиной и обернулся. По дорожке от барского дома шла Анна Павловна, в светлом платье, с кружевным зонтиком от солнца. Увидела меня, улыбнулась и ускорила шаг. Ого, вот ее сейчас и не хватало.

— Александр Дмитриевич! Не ожидала увидеть вас сегодня. Иван Петрович говорил, что вы заняты в городе.

Я снял шляпу и поклонился.

— Анна Павловна, добрый вечер. Решил проверить, как идут дела на стройке. Крышу заканчивают, скоро можно начинать внутренние работы.

Она подошла ближе, посмотрела на здание мельницы. Глаза блестели от интереса.

— Какое красивое строение получилось! Прочное, основательное. И крыша высокая, не то что у старой мельницы.

— Высота нужна для вентиляции. Мучная пыль будет подниматься вверх, воздух останется чистым.

Анна кивнула, прошлась вдоль стены, разглядывая кладку.

— А паровая машина скоро прибудет?

— Через пять-шесть дней. Ее уже везут из Петербурга.

— Как интересно! Я никогда не видела паровую машину. Говорят, она огромная, с котлом и трубами.

— Увидите, когда установим. Иван Петрович обещал устроить торжественный пуск, пригласить соседей-помещиков.

Анна повернулась ко мне и посмотрела в глаза. Улыбка сошла с лица, выражение стало серьезным.

Видно, что она спешила сюда вовсе не для того, чтобы полюбоваться мельницей. Увидела, что я тут, вот и подошла. Неужели высматривала все эти дни, ждала меня?

— Александр, мне нужно с вами поговорить. Наедине.

Я почувствовал, как сжалось сердце. Знал, что этот разговор неизбежен, откладывал его неделю за неделей. Теперь настал момент.

— Конечно, Анна Павловна. О чем речь?

Она оглянулась на рабочих, на Осипова, стоящего неподалеку.

— Здесь не место. Приезжайте ко мне сегодня вечером, во флигель. Я останусь у Баранова ночевать. Часов в девять, когда стемнеет. Нужно серьезно поговорить.

Я колебался. Знал, к чему приведет этот разговор. Анна чувствует, что между нами что-то изменилось. Женщины всегда чувствуют.

Последние недели я избегал ее, ссылался на работу, на заказы, на усталость. Встречались мы редко, мимоходом, в городе, и пару раз присутствии Баранова или слуг. Никакой близости, никаких уединенных прогулок.

А до этого я закрутил с ней страстный роман. Встречи по вечерам в ее доме, долгие разговоры, ночи вместе. Она влюбилась, говорила о будущем, о том, что хочет всегда быть со мной.

Я не обещал ничего определенного. Но и не отказывал. Пользовался ее чувствами, ее одиночеством. Вдова, живет в своем имении, чертовски хороша, одинока, некому позаботиться о ней. При этом девушка в самом соку. Я появился, молодой, интересный, с необычными знаниями. Она потянулась ко мне.

А потом появилась Лиза. Приехала в Тулу неожиданно, поселилась у Оболенского. Мы встретились и старые чувства вспыхнули снова. Страсть, которую я думал забыть после Севастополя.

Две женщины. Две связи одновременно. Классическая ситуация, из которой нет хорошего выхода.

Нужно выбирать. Либо Анна, спокойная, надежная, готовая ждать и прощать. Либо Лиза, страстная, непредсказуемая, с отцом-князем и связями в Петербурге.

Выбор очевиден. Лиза это возможности, карьера, деньги. Анна это провинциальная тихая жизнь без перспектив.

Я смотрел на Анну, на ее лицо, красивое, но уставшее, с тонкими морщинками у глаз. Она старше меня на несколько лет, вдова без состояния, без влиятельных родственников. Что я могу ей предложить? Жизнь жены провинциального инженера, скромный дом, заботы о хозяйстве?

Она заслуживает лучшего. Или, по крайней мере, честности.

— Хорошо, Анна Павловна, — сказал я тихо. — Приеду сегодня вечером. В девять часов.

Она кивнула и быстро отвернулась. Я заметил, как дрогнули ее губы. Знает. Чувствует, что я приеду не для любовных признаний.

— До вечера, Александр, — произнесла она глухо и пошла обратно к барскому дому, не оглядываясь.

Я стоял и смотрел ей вслед. Светлое платье мелькнуло между деревьями и скрылось.

Осипов подошел и почтительно кашлянул.

— Александр Дмитриевич, может, пройдемте внутри, покажу, где будем ставить печь для обогрева?

Я очнулся и кивнул.

— Идемте.

Мы снова вошли в здание мельницы. Осипов показывал угол у западной стены, объяснял конструкцию печи, размеры, материалы. Я слушал вполуха, машинально кивал.

Мысли были далеко. Вечером предстоит трудный разговор. Нужно сказать Анне правду, или хотя бы часть правды. Что между нами было хорошо, но я не могу продолжать. У меня обязательства перед другой женщиной.

Если спросит, перед кем, я уклонюсь от ответа. Скажу, что это не важно. Важно, что я не могу дать ей то, что она хочет. Не могу жениться, не могу обещать будущее.

Она заплачет. Попросит объяснений. Я буду уклоняться, говорить общими фразами. В конце концов она поймет, что я не хочу быть с ней.

Подлость? Да. Но что делать? Жизнь в XIX веке жестока к женщинам. Вдова без средств почти изгой в обществе. Я дал ей надежду, а теперь забираю ее обратно.

Но если я останусь с ней из жалости, это будет еще хуже. Притворяться, играть любовь, которой нет? Нет, лучше разорвать сейчас, пока все не зашло слишком далеко.

Осипов закончил объяснения и посмотрел на меня выжидающе.

— Александр Дмитриевич, вы согласны с таким расположением печи?

Я встряхнул головой, постарался сосредоточиться.

— Да, согласен. Делайте как показали. Печь большая, надо чтобы хорошо прогревала зимой все помещение.

— Будет большая. Кирпичей на нее пудов пятьдесят уйдет, не меньше.

Мы вышли наружу. Солнце село за лес, сумерки сгущались. Рабочие спускались с крыши, складывали инструменты. Осипов распорядился убрать доски под навес, чтобы не намокли от росы.

Я попрощался с ним и пошел к барскому дому. Нужно найти Баранова, отчитаться о ходе работ, потом подождать до девяти вечера.

Баранов встретил меня в кабинете, просторная комната с книжными полками, письменным столом, портретами предков на стенах. Сидел в кресле, курил трубку и читал газету.

— Александр Дмитриевич! Рад видеть. Как дела на стройке?

— Хорошо, Иван Петрович. Да вы и сами, наверное, видели. Крышу заканчивают, через два дня начнут полы настилать. Паровая машина прибудет через пять-шесть дней, как раз успеем подготовить помещение.

Баранов довольно кивнул и затянулся трубкой.

— Отлично. Я уже разослал приглашения соседям, помещикам Лебедеву, Смирнову, Ковалеву. Пригласил на торжественный пуск мельницы. Хочу показать, что новые технологии работают, что паровая машина не выдумка.

— Когда назначили пуск?

— Через две недели. Думаю, к тому времени уже установите и наладите машину?

Я прикинул в уме. Машина прибудет через неделю. Установка, подключение, пробный пуск, еще неделя. Две недели вполне реальный срок, хотя и сжатый, вполне впритык.

— Успеем, Иван Петрович. Буду работать каждый день, не отлучаясь.

Баранов улыбнулся.

— Вот и славно. Анна Павловна тоже будет рада, она каждый день спрашивает, когда заработает мельница. Интересуется техникой, что необычно для женщины.

При упоминании Анны я почувствовал укол вины. Баранов ничего не знает о нашей связи. Думает, что мы просто знакомые, коллеги по интересам. Или притворяется, что не знает. И о том, почему она на самом деле так интересуется мельницей.

Если узнает правду, может случиться большой конфуз, вплоть до разрыва отношений. Репутация в провинциальном обществе это все. Соблазнить вдову, живущую в одиночестве, а затем расстаться с ней это не совсем красиво для дворянина.

Нужно быть осторожным. Разорвать с Анной тихо, без скандала. Чтобы никто не узнал.

Я поговорил с Барановым еще немного о технических деталях, потом попросил разрешения остаться до утра, поздно уже ехать в город. Баранов согласился, велел слуге приготовить комнату для гостей.

Поужинал в столовой вместе с ним. Анны за столом не оказалось, слуга сказал, что барыня недомогает, ужинает у себя в флигеле. Я понял, что она не хочет видеть меня при Баранове, ждет вечерней встречи.

После ужина я прошел в гостевую комнату, умылся и переоделся. Смотрел в окно на темнеющий парк. Часы на камине показывали половину девятого.

Я сел на кровать, тяжко вздохнул и усмехнулся. Как же все запуталось. Две женщины, ни одной не могу сделать счастливой по-настоящему.

Лиза ждет, что я сделаю ей предложение, познакомлюсь с ее отцом-князем, стану частью петербургского общества. Анна ждет… чего? Любви? Семьи? Того, чего я не могу ей дать?

Часы пробили девять. Я встал, накинул сюртук и вышел из комнаты.

Спустился по лестнице, вышел в парк через черный ход. Ночь теплая и звездная. По дорожке прошел к липовой аллее, потом свернул к флигелю, стараясь не попадаться никому на глаза.

Небольшой деревянный дом в два окна, с крыльцом и резными наличниками. В окнах горел свет. Я поднялся на крыльцо и тихо постучал.

Дверь открылась почти сразу. Анна стояла на пороге, в домашнем платье, волосы распущены по плечам. Лицо бледное, глаза красные, явно плакала.

— Входи, Александр, — сказала она тихо.

Я вошел. Она закрыла дверь за мной и прошла в гостиную. Я следовал за ней.

Небольшая комната с диваном, креслами и столиком у окна. На столе горела лампа, освещая книги и рукоделие.

Анна села на диван, сложила руки на коленях. Посмотрела на меня снизу вверх.

— Ты хочешь расстаться, — произнесла она ровно. — Не нужно притворяться. Я вижу это по твоим глазам.

Я стоял посреди комнаты, не зная, что сказать. Приготовил речь, но слова разлетелись.

— Анна…

— Не надо, — она подняла руку. — Не надо объяснений. Я не глупая женщина, Александр. Последние недели ты избегал меня. Отговаривался работой, усталостью. Я поняла, что ты охладел.

Я молчал. Что сказать? Она права.

Анна пристально смотрела на меня.

— У тебя есть другая женщина? — спросила она тихо. — Это она, Долгорукова?

Я не ответил. Молчание тоже ответ.

Она кивнула.

— Понятно. Я так и знала.

— Анна, это все не то, что ты…

— Не надо ничего говорить! — она резко отвернулась, скрывая слезы на глазах. — Это было так важно для меня! Я отдала тебе себя, Александр! Я любила тебя! Я думала… — голос сорвался. — Я думала, что ты тоже любишь меня.

Я сделал шаг к ней и протянул руку.

— Анна, я не хотел причинить тебе боль…

— Но причинил! — она отстранилась. — Знаешь, что самое страшное? Не то, что ты уходишь. А то, что для тебя это было просто… развлечением. Я вдова, одинокая, скучающая. Ты воспользовался этим.

— Нет, это не так…

— Тогда что? Скажи! Объясни мне, что это, если не развлечение?

Я молчал. Не мог найти слов, которые не ранили бы еще больше.

Анна опустилась на диван и закрыла лицо руками. Плечи ее дрожали.

Я сел рядом, осторожно обнял ее. Она не оттолкнула, прижалась к моему плечу, тихо заплакала. Это удручало больше любых упреков.

Мы долго сидели так. Я гладил ее волосы, чувствуя себя последним подлецом.

Наконец она отстранилась немного, но осталась рядом. Голос дрожал, она говорила негромко, будто сама себе.

— Знаешь, когда я впервые увидела тебя… на той встрече, когда ты пришел знакомиться с нашим обществом… я подумала, он такой же, как мой… Мой покойный муж. Тоже инженер, тоже с этим огнем в глазах, когда говорит о машинах, о чертежах. Тоже весь в работе, в своих изобретениях.

Она помолчала и вытерла глаза платком.

— Он умер уже достаточно давно, но видимо, я так и не могу его забыть. Он тоже, как и ты, не берег себя. Его не стало очень быстро. Я осталась одна, хорошо, что еще остались кое-какие средства к существованию, есть свой дом. Но все это иногда так в тягость, когда рядом нет никого, на кого можно опереться. А я так иногда хочу на кого-нибудь опереться, на крепкое мужское плечо.

Голос ее стал тише, она говорила почти шепотом.

— А потом появился ты. Умный, сильный, с такими же глазами, как у моего любимого. Ты говорил со мной не как с обычной женщиной, которая должна только улыбаться и кивать. Ты объяснял мне устройство паровой машины, показывал чертежи, спрашивал мое мнение. Я почувствовала себя… нужной. Важной. Как раньше, с мужем.

Она повернулась ко мне, посмотрела в глаза. В ее взгляде таилась боль и что-то похожее на понимание.

— Я знала, что это неразумно. Ты молодой, у тебя вся жизнь впереди, большие планы. А я вдова без состояния, старше тебя. Но я не могла удержаться. Я так давно не чувствовала себя живой.

Слезы потекли снова. Она не вытирала их.

— Я надеялась… Глупая, наивная надежда. Что, может быть, ты останешься. Что мы будем вместе. Что я снова стану чьей-то женой.

Она закрыла глаза и качнула головой.

— Прости. Не надо было говорить все это. Еще тяжелее становится.

Наконец она выпрямилась и вытерла глаза платком.

— Уходи, Александр. Прошу тебя. Уходи сейчас и больше не приходи ко мне. Не могу… не могу больше тебя видеть.

Я встал, посмотрел на нее в последний раз. Хотел сказать что-то, попрощаться, попросить прощения. Но понял, что любые слова сейчас лишние.

Вышел из флигеля, тихо закрыв дверь за собой. Прошел по темной аллее обратно к барскому дому.

В душе пустота и горечь. Я сделал то, что должен сделать. Разорвал связь, которая мешала двигаться дальше.

Но почему так тяжело? Почему чувствую себя не освобожденным, а опустошенным?

Вернулся в гостевую комнату, лег на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза, но сон не шел.

Но что-то оборвалось внутри сегодня. Что-то важное, чего уже не вернуть.