Измена. Осколки нас (СИ)

Глава 17

Тени на койках шевелятся, когда захожу в палату. Мне не по себе и немного страшно, чем закончится ночь. Сестра с поста прикатывает капельницу.

— Семёнова? Ложись.

— Я… я сейчас.

Быстро пихаю пакет с вещами под кровать и пытаюсь устроиться с маломальским комфортом на жестком матрасе.

Без всяких простите-извините она врубает верхний свет, чтобы поставить катетер. Тот, который мне сунули в машине скорой помощи её почему-то не устраивает. Стискиваю зубы и стараюсь не смотреть на руку. Приятного мало, когда в твоей вене активно ковыряются.

Мне назначили противорвотное, витамины и магнезию, насколько уловила. Врач в приёмном покое сказала, что это всего лишь токсикоз, но почему меня так часто выворачивает объяснить не смогла.

— Будем наблюдать.

— А это нормально? — робко интересуюсь.

— Бывает. Ты только не нервничай.

Здесь все на «ты» и по имени, ощущение такое, что попал в детский сад с круглосуточным пребыванием. Медсестра даже по руке погладила, уходя и оставляя дежурный свет.

Смотрю, как медленно капает лекарство, спать не хочу, потому что всё-таки нервничаю. Из-за телефона, который не могу найти.

Из-за того, что меня увезли в Волхов, а мои этого не знают, думают, что я в больнице в Ладоге.

Из-за появления Глеба тоже нервничаю.

И в то же время ощущаю непонятную радость, что он приехал. Я как маленькая девочка, которой нужен свой взрослый. Это мне не нравится. Не понимаю, почему за двадцать шесть лет жизни я не воспитала в себе самостоятельность, всё на кого-то полагаюсь. Как я Сашку с таким подходом к жизни воспитываю?

Плохая я мать… никудышная.

А у меня ведь второй малыш будет. Что я ему дам?

Неполную семью, не способную взять себя в руки родительницу, отсутствие перспектив и ориентира в жизни?

Установка «не нервничать» не работает. Слёзы уже капают, и я себя за них тихонько ненавижу.

Я, видимо, вырубаюсь, потому что где-то через час меня будит медсестра, пришедшая сменить лекарство на физраствор.

— А это ничего, что мне так много всего капать назначили? — шёпотом интересуюсь.

— Разве это много? — таинственно выдаёт, усмехается и уходит.

С утра внезапно просыпаюсь от звука открывающейся двери и дребезжащей телеги с завтраком.

— Сколько времени? — сквозь полуприкрытые веки спрашиваю у соседей.

— Восемь, — весело отвечает рыжая девушка. — Завтракать будешь?

— Ага.

Чувствую себя страшно голодной. Сажусь на кровати, опираясь на одеревеневшую руку, в которую всю ночь что-то лилось.

В палате нас пятеро. За столом сидят трое, одна осталась лежать, отвернувшись лицом к стене. Как позже узнаю, она потеряла ребёнка, и просто пытается справиться с ситуацией, что довольно-таки сложно на дородовом отделении в палате со всё ещё беременными соседками. Почему не переведут таких бедняжек в отдельную комнату? Это что, особый вид садизма?

У каждой из нас свои проблемы: у меня вот токсикоз, у кого-то давление, у рыжей улыбчивой девушки отёки.

— У меня, блин, не ноги, а копытца поросёнка, — весело резюмирует.

— Хорошо, что хоть кто-то умеет иронизировать над своим состоянием.

— Да я здесь уже шестой раз, — гладит живот, срок у неё приличный, — меня уже все в отделении знают. Как домой сюда езжу. Вернее, на дачу. Отдыхаю от своих.

На завтрак я набрасываюсь. Думала кусок в горло не полезет, но проснулся дикий аппетит. Это ведь хороший знак, да? Овсяная каша на воде кажется мне удивительно вкусной, а простой батон с маслом чуть ли не нежнейшим пирожным. Девушки угощают печеньем и яблоками, так что я, не моргнув и глазом, закидываю еду в себя. Потом мучаюсь совестью, как бы не навредить страдавшему прошлые сутки желудку.

Дверь распахивается, в палату заглядывает пожилая женщина.

— Кто Семёнова?

— Я? — взмахиваю рукой.

— А почему вопросительно? — начинает улыбаться, а потом подзывает к себе.

Когда подхожу, протягивает мобильный телефон. Мой… а это значит… Это значит, что Глеб рядом.

По спине пробегает озноб.

Никаких ведь шансов нет, что он не узнал о моей беременности, приехав в роддом?

Я ведь сама собиралась сказать, а теперь лишилась такой возможности.

Какая у него реакция? Что он думает?

Вчера вон в связи с Генной обвинял, не напрямую, но намекал. Вдруг скажет, что ребёнок не от него? Да нет, Глеб не станет.

Или станет?

Я ведь мужа своего совсем не знаю.

Сердце стучит быстрее, стоит вспомнить про маленькую девочку. В суете последних суток я как-то подзабыла про этот небольшой нюанс.

Ведь так и не придумала, как завести о внебрачном ребёнке разговор, не сдав

Лику. Так что придётся её упомянуть. Глеб не станет её увольнять, если что, вступлюсь сама.

— Твой просил сразу ему позвонить, — хлопает меня по руке женщина.

— Я почему-то в этом и не сомневалась, — бормочу, думая, где найти спокойное место, чтобы поговорить с Глебом.

Выхожу в коридор. Он длинный, с поворотом. Двери палат приоткрыты. Сюда доносятся голоса и стук ложек о тарелки. Скоро начнётся обход. Бросаю взгляд на пост, где на стойке лежит стопка карт для врачей.

Иду по коридору, осматриваюсь, за поворотом обнаруживаю боковой проход, заканчивающийся окном. Возле него кушетка на двоих. Присаживаюсь и долго смотрю на чёрный экран, прежде чем разблокировать телефон и дать дозвон мужу.