Измена. Осколки нас (СИ)

Глава 5

Я отшатываюсь. Вжимаюсь спиной в стул. Отрицательно мотаю головой.

— Нет… — одними губами говорю. — П-повтори, что ты сказала?

— У Глеба есть ещё один ребёнок помимо Сашки.

— От кого? Где? Как? К-какой р-ребёнок?

Заикаюсь, чувствуя, что почва вылетает из-под ног.

Теперь вариант с разовой изменой кажется мне более приемлемым, чем прижитый ребёнок где-то на стороне. Ребёнок — это серьёзно. Ребёнок — это навсегда.

— Откуда ты знаешь? А ты уверена, что он его?

— Уверена, — кивает. — А знаю откуда… ну так вышло.

— Нет-нет-нет, погоди, — посмеиваюсь, но это, безусловно, первые звоночки подступающей истерики. — Объясни, как это так вышло, что ты… просто коллега… знаешь то, чего не знаю я? — тычу пальцем себе в грудь. — Жена. Я же жена!

Лика разводит руками на мои риторические вопросы.

— Ну, я же не просто коллега, я ещё и друг. Глеб меня дольше чем тебя знает, понимаешь? Так вышло, — снова повторяет. — Ему позвонили, попросили срочно приехать, мы буквально мчались на встречу. Очень важную встречу, Мила. А Глеб развернул тачку и поехал в другом направлении.

Она запинается, а я подталкиваю продолжать.

— И?

— Дело было на юге города. Мы заехали во двор. К Глебу подошла женщина с девочкой. Они поговорили. Он им денег дал.

— А с чего ты взяла, что это его ребёнок?

— Так… та женщина сказала… что-то вроде… — вздыхает. — «Она записана на тебя, помнишь?» или как-то так. К тому же, — брови Лики сочувствующе складываются домиком, — к тому же девочка очень на него похожа.

Это удар ниже пояса!

Я сползаю по стулу. Даже сидеть нет сил.

Губы дрожат, ладони медленно поднимаются и накрывают лицо. Мне не по себе, и вовсе не хочется рыдать перед Ликой. Но ещё меньше мне хочется бежать до своего кабинета на глазах у коллег и рыдать там.

Всхлипываю, втягивая воздух рваными рывками. Кончиками пальцев смахиваю слёзы, смотрю на Лику.

— Эт-то не может б-быть правдой.

Лика делает скорбное выражение лица.

— Прости, Мила, но ты сама меня вынудила об это рассказать. И это правда.

— И как давно ты знаешь?

— Примерно год.

— А почему молчала?

— Глеб просил не говорить.

Я могу продолжить задавать вопросы, но что это даст?

Сжимаю руку в кулак, подношу ко рту и тихо плачу. Мне хочется прикусить кожу: это поможет заглушить всхлипы, успокоиться, переключив боль и душевной на физическую. Так и делаю. Зубы впиваются в костяшки. Сжимаются крепче. Но всё равно в груди болит сильнее.

— Мила, Мила, перестань.

— Нет, — всхлипы рвутся из меня.

Отчаянно мотаю головой.

— Это конец. Всё ложь! Всё конец!

— Мила…

— Ложь! Ложь! Ложь!

— Успокойся, пожалуйста.

Сквозь слёзы смотрю на Лику. Кажется, она напугана. Ещё бы в разгар рабочего дня у меня истерика в её кабинете.

Она поднимается из-за стола, идёт к двери, закрывает её на ключ.

— Вот так, чтобы никто не зашёл.

— Дай ещё воды, пожалуйста.

— У меня валерьянка есть, накапать?

Киваю энергично.

— Давай.

Немного странно, что у такой железобетонной леди, как Лика, есть успокаивающие. Она несемейная. Детей нет. Её брак — это работа. Она успешный менеджер по продажам, глава отдела, все её подчинённые ходят по струнке смирно и ежеквартально бьют планы сверх установленных значений. Завидую ей слегка.

А вот, видимо, тоже после работы валерьянку попивает в одиночестве.

Аромат лекарства разливается по кабинету. Сомнительно, что это мне поможет. Эффект самовнушения разве что от неё может быть.

Но всхлипываю я уже меньше.

За пеленой слёз обеспокоенное лицо Лики. Собрав волю в кулак, спрашиваю:

— Куда вы ездили?

— Куда-то на Германа.

— Вспомнишь адрес? Место?

Её рот в шоке приоткрывается.

— Ты чего удумала, мать?

— То и удумала, — злюсь. — Своими глазами хочу взглянуть.

— Мила, ну ты подумай! Даже если я тебя туда отвезу, не факт, что мы с ними столкнёмся. Я ж не знаю ни этажа, ни квартиры.

— А ты отвези. Я везучая, столкнёмся!

Почему-то я в этом уверена.

Да, я везучая. Во многом. Кроме брака, конечно.

Сколько лет я была слепа? Как не замечала очевидного? Муж жил на две семьи? Ребёнка там нажил? А Сашка как? Это он после её рождения, выходит, загулял?

Ну да… было тяжело. Не скажу, что у меня была депрессия, но раздражительность зашкаливала. Первые полгода Санька была очень беспокойная. Кричала, если не спала. Если спала, то только на моей груди. Я раздражалась жутко, ощущая, что даже моё тело мне не принадлежит. Интимная жизнь полетела к чертям. Груди было так больно, что, если её касался муж, я взрывалась приступом гнева. Думала, Глеб проявил понимание и деликатность, когда секс, как наивысшее проявление близости, исчез из нашей жизни более чем на полгода, а после напоминал простые механические движения. Влечение к мужу и страсть вернулись намного позже. А он, выходит, налево повадился шастать? И дошастался до прижитого где-то там на стороне ребёнка?

От этих мыслей слёзы начинают капать в два раза быстрее.

— Ещё давай, — стучу указательным пальцем по кромке стакана.

— Ты чего, нельзя так много.

— Можно, мне надо.

— Ну десять капель, разве что.

Следом за лекарством выпиваю стакан воды, а потом, пошатываясь, иду до дивана в кабинете Лики. Разом как-то всё навалилось: и шокирующие новости, и усталость. Силы исчерпались, руки и ноги меня не слушаются, я еле двигаюсь.

— Я полежу немного, ладно? Глаза закрываются.

— Конечно.

— Полчасика полежу и поедем, ладно?

— Ладно-ладно.

— Вот и складно, — шепчу, пристраивая щёку на ладонь.

Диван у Лики жутко неудобный. Маленький, узкий, не предназначенный для лежания бьющихся в истерике сотрудников. Но с горем пополам я на нём устраиваюсь и закрываю глаза. Всхлипы изредка прорываются на волю, давлю их неимоверным усилием.

У меня два выхода: утонуть в жалости к себе или разозлиться.

Выбираю второй.

Только сложно это, как оказалось.

Лика стучит по клавиатуре очень монотонно, а я дремлю. Всё-таки валерьянка действует, кто бы что не говорил.

Из полудрёмы меня выдёргивает вибрация телефона в кармане. Это Глеб.

Отвечаю на автомате. Тот радостно сообщает, что уже освободился и может за мной заехать.

— Не надо. У нас тут с Ликой дела, — говорю прямо полуправду. — Забери Сашку со школы. Будьте дома. Я позже приеду.

— Хорошо, — соглашается Глеб.

На мою радость не выпрашивая, какие дела и по какому случаю. Он такой всегда был. Не выпытывает подробности, если надо, как считает, сама всё расскажу.

— Люблю тебя, — говорит на прощанье.

— Угу, — даю отбой, чувствуя тошнотворный привкус обмана от его слов.

Переворачиваюсь на спину. Правую ногу сгибаю в колене, левую опускаю на пол, ладонью накрывая лоб.

— Пять минут и поехали. Надеюсь, я уже не напоминаю перезревший помидор цветом кожи.

— Нет, даже бледновата немного, — доносится со стороны рабочего стола.

— Вот и прекрасно.

— Ты уверена, что хочешь ехать?

— Уверена, — бросаю даже немного зло. — Очень уверена.

Через полчаса мы выходим из офиса. Молча садимся в машину и едем на юг города.