Измена. Осколки нас (СИ)

Глава 7

Как снова оказываюсь на улице, я не помню. Ноги несут меня к торцу здания. Я прислоняюсь к влажным кирпичам и закрываю глаза. Мне нужна опора. И стена под спиной кажется мне сейчас неплохим вариантом.

Я не плачу, просто сбивчиво дышу.

От шока.

От боли.

От разочарования.

Мой мир перевернулся несколько недель назад. И продолжает совершать кульбиты один за другим.

Жизнь — американские горки. Простите, как там говорят? Я уже накаталась.

Самое ужасное, какое-то время назад в голову закрадывалась мысль, что как-то скучно я живу. Конечно, это обычное дело для питерской осенней хандры. Но… увольте. Спасибо, я уже взбодрилась. Можно мне обратно в мою скучную привычную жизнь?

Только дороги назад нет, а будущее — туманно.

Допустим, я могла бы простить измену. Теоретически. Или уверовать в слова Глеба, что он чист, как горный ручей. Но ребёнок… ребёнок меняет всё.

Боже… а как мне сегодня возвращаться домой?

Ноги не идут в том направлении. Никак!

Закрываю глаза, очень хочется долбануть затылком о кирпичи в стене. Это бы меня отрезвило.

Но в себя приводит мужской голос, назвавшей меня девичьей фамилией.

— Мила? Мила Образцова?

Приоткрываю глаза, потом отталкиваюсь от стены, суетливо смахивая остатки слёз со щёк. Уже глубокие сумерки, свет от фонаря в этот угол не дотягивается, так что хорошо, что никому не видно моей заплаканной физиономии.

Только и я сразу понять не могу, кто передо мной.

— Да-да? — вглядываюсь в мужской силуэт. — Ой! Генка?

Смотрю на парня в форме работника скорой помощи.

— Ты что тут делаешь?

Я действительно удивлена.

— А ты? — улыбается он.

— А я… я, — поворачиваюсь то направо, то налево, придумывая на ходу, — ходила в поликлинику, направление взять хотела.

— У тебя ребёнок?

— Дочка.

— Сколько ж лет не виделись?

— Да уйму!

— Так, а что направление? Взяла?

— Нет, очередь большая.

— Может помочь? Хочешь словечко за тебя замолвлю?

— Ой, не надо, я в другой раз. Неудобно как-то.

— Да мне несложно, — настаивает мой бывший одноклассник, непонятно какими судьбами оказавшийся на заднем дворе детской районной поликлиники.

— Нет-нет, если честно, я уже передумала. Не надо нам оно, — отрицательно мотаю головой и надеюсь, что он не продолжит уговаривать.

— Ну как знаешь.

Замолкаю, смотря на Гену. Он очень изменился, возмужал. Правда всё такой же высокий и худощавый, волосы слегка завиваются. Сколько над ним парни прикалывались по этому поводу, учитывая, что в последних классах Генка косил под рокера и отрастил себе шевелюру аж ниже плеч. Сейчас у него аккуратная мужская причёска.

— Да, время летит, — говорю. — Ты хорошо выглядишь.

— Но всё ещё узнаваем?

Усмехаюсь.

— Определённо да. И причёска эта тебе больше к лицу.

— Ну вот, разочаровала. Не быть мне звездой сцены.

— А ты ещё играешь?

— Давно в руки гитару не брал.

Мы ненадолго замолкаем в неловком молчании.

— Какой мир тесный…

— Неожиданная встреча, — бросает Гена почти одновременно со мной.

И снова тишина.

— В Ладоге давно была? — спрашивает первым.

— Давно.

— А я вот обратно перебираться хочу. Родителям надо помочь.

— Мои-то уехали.

— Это я в курсе.

Он что-то ещё говорит, а я хмурюсь, думая, может, это знак? Почему бы не сбежать? В знакомом с детства направлении?

Я в том городке, спокойном, тихом, провинциальном выросла, на берегу Волхова, а после школы рванула в Питер поступать в Герцена. Снимала квартиру с подругой напополам, только недолго, с утра до вечера пропадала в университете, но быстро встретила Глеба и выскочила замуж.

— Слушай, — перебиваю вещающего о чём-то Генку на полуслове. — Дай мне номер, я может, в Ладогу соберусь, наберу тебя.

— Так это… без проблем. Диктуй свой.

Диктую, и Гена даёт дозвон, я быстро сохраняю номер и сбивчиво прощаюсь.

— Ладно, я побежала, пора уже. Дома ждут.

— Дай хоть обниму, а?

Его улыбку видно даже в темноте.

— Ага.

Секунду спустя тону в коротких, но крепких объятьях. От куртки Гены пахнет дождём, весенней влагой и тем странным запахом, который часто излучают медицинские работники.

— И как ты врачом стал? Я даже не знала, — похлопывая его по спине, прощаюсь.

— Хоть бы раз на встрече одноклассников появилась, тогда бы знала. Да и не врач я, фельдшер.

— Всё равно, для меня ты доктор.

— Пусть будет доктор. Звони, Мила.

— Обязательно.

Я сбегаю, чувствуя, что эта странная внезапная встреча дала мне сил и пищу для размышлений, как поступить дальше.

Мне больше не страшно возвращаться в собственный дом. Я имею полное право там находиться. Глебу должно быть стыдно. Не мне.

Это я повторяю всю дорогу и переступая порог квартиры. Будто мантру кручу в голове.

— Мама пришла! — долетает до меня голос Сашки. — Ма-а-ам!

Моя малышка вылетает из гостиной с раскрытыми объятьями. Несётся с улыбкой на лице, чуть ли не припрыгивая.

— А я в конкурсе победила! — сообщает радостно. — Помнишь мы с тобой проект рисовали?

— По экологии?

— Да-да-да! Ой, я сейчас.

Снова убегает в комнату, а возвращается с грамотой.

— Тут написано первое место, — тыкает в нужную строчку.

— Вижу, Сашуля, ты большая молодчинка.

Льнёт ко мне, поднимается на цыпочки, чтобы поцеловать в щёку.

— И ты тоже.

Приходится согласиться. Мы тот рисунок полночи оформляли.

— Ладно, и я тоже.

— Голодная? — интересуется Глеб, вышедший в прихожую.

Я замираю на долю секунды, потом отдаю грамоту Саньке, а сама тянусь к выключателю, чтобы зайти в ванную и помыть руки.

— Накормишь? — спрашиваю следом.

— Не вопрос.

Он уходит, а я выдыхаю и скрываюсь в ванной, чтобы долго и тщательно мыть руки.

Надо продержаться часы до сна, а потом… потом как-то объяснить Глебу, что хоть мы неделю нормально общались, я всё-таки ему не верю и не доверяю. Про вторую семью и внебрачного ребёнка прямо сейчас я разговаривать не готова. Хотя, может, там и не семья вовсе, но дочку он, видимо, поддерживает и обеспечивает.

Семья у Глеба никогда не бедствовала, у отца помимо «Ассист-Вента» было ещё несколько разношёрстных фирм: от страховой, до логистики. Сейчас ими управляют нанятые директора, Глеб время от времени появляется на совещаниях, но особо не вникает, все силы отдаёт основной для себя компании. Мать его ни дня не работала, а после смерти супруга через год снова выскочила замуж. Я её не осуждаю: у каждого свой способ пережить стресс, к тому же Пётр Михайлович её — прекрасный дед для Сашки, хоть и не родной.

Глеб ходит по квартире, рассказывает про работу, про деловую встречу, про Матвея, друга своего, укладывает Сашку спать, а я лишь «угукаю» и киваю, сама думаю: как ты можешь быть таким спокойным? Таким, мать твою, невозмутимым, заведя ребёнка на стороне?

Выходит, он мне лгал в лицо все эти годы!

Как хорошо, что слёзы закончились. Теперь во мне остался только гнев и желание держаться от Глеба подальше.

Я уже решила, что уеду, осталось только собраться и договориться с Сашиной школой. Ребёнка, конечно, Глебу я не оставлю, увезу с собой. Правда, придётся ей как-то объяснить, почему мы папу не берём. Но она поймёт потом. Вырастет и поймёт.

Видеться запрещать не стану.

А малыш, который во мне?

Подниму одна. И родители помогут, у нас нормальные отношения. Уверена, когда расскажу им правду, меня поддержат.

— Ну и денёк! — выдаёт Глеб, падая на кровать.

На нём шорты и футболка. Длинные ноги перекинуты поперёк кровати, мне и сесть некуда, чтобы на него не наткнуться. Рост у Глеба метр девяносто два сантиметра, я тоже не низкая, метр семьдесят, но рядом с ним всегда чувствую себя малышкой.

— А вы куда с Ликой ездили? — спрашивает.

Замираю возле шкафа, набирая постельные принадлежности на предплечье.

— Да так, нужно было по делам смотаться. Ничего интересного, о чём бы стоило рассказывать.

С этими словами оборачиваюсь и кидаю в Глеба простынёй и одеялом. Тот рефлекторно ловит их и садится на кровати.

— Что это?

— Твоя постель. Ты переезжаешь в гостиную до… лучших времён.

— С чего бы это?

— С того, Глеб, с того. Не могу я спать с тобой в одной кровати, зная, что ты мне изменяешь.

— Погоди.

Он откладывает вещи в сторону и поднимается на ноги, а я сжимаюсь в одну точку и быстро перемещаюсь к окну, чтобы он не заблокировал меня между собой и шкафом.

— Мы же выяснили, что я тебе не изменял.

— Ха… ха-ха, — наигранно смеюсь. — Выяснили? То есть, считаешь, сказал, что не изменял, и я тебе поверила?

— Да.

На его лице проступает уверенность в собственных словах.

Ох, Боже… он действительно считает, что этого достаточно. Это я ему и говорю:

— То есть, думаешь твоих слов достаточно?

— А чего ты хочешь? Чтобы я униженно ползал у твоих ног, извиняясь за то, чего не совершал?

Перед глазами возникает лицо маленькой девочки. Девочки, очень похожей на Глеба.

Я рычать готова от ярости.

— Да… Да! — выкрикиваю. — Для разнообразия почему бы и не поползать?

— Мила, — крепкие руки сжимаются на моих предплечьях.

— Не трогай меня! — вырываюсь.

— Мила! — хватка становится крепче.

— Перестань! — чуть ли не кричу. — Ты делаешь мне больно!

— Тихо, Саньку разбудишь!

Эти слова слегка отрезвляют, но я не меняю своих решений.

— Иди спи в гостиной.

Глеб, прищурившись, смотрит на меня, оценивает. Потом соглашается.

— Ладно. Только ради твоего спокойствия. Только сегодня. Но завтра мы поговорим.

— Ничего не поменяется: ни завтра, ни послезавтра.

Ни через десять лет, — продолжаю про себя. — Дети на стороне не рассасываются сами собой. Они приходят к взрослым родителям, обвиняют их, бросают в лицо обиды и претензии, претендуют на наследство, ненавидят законных жён и сводных братьев и сестёр.

От столь незавидного будущего, которое нарисовала, голова кругом.

— Мила, пожалуйста. Завтра поговорим, я, честно, не понимаю, как тебя убедить, что я не изменял. Хочешь, двадцать четыре на семь буду рядом, ты увидишь, что у меня никого нет: только ты и Санька. Я весь ваш. Всегда.

Автоматически киваю.

Конечно, тут он прав. Любую свободную минуту Глеб проводит рядом с нами, со своей семьёй. Выходные мы всегда вместе в городе или на даче, отпуска у нас всегда совмещённые, мы даже на работу и с работы ездим друг с другом.

Но… если человек захочет изменить, он найдёт и время, и возможность, а в ритме жизни его ничего не изменится.

— Глеб, пожалуйста, — возвращаю ему его же слова, — иди спать в гостиную, оставь меня одну.

До меня долетает сила его выдоха. В нём и напряжение, и несогласие, и желание спорить.

Но Глеб уходит, переступает порог, аккуратно закрывает дверь. Впервые за много лет не поцеловав меня перед сном и не пожелав доброй ночи.

Обхватываю себя руками, ледяные ладони ныряют в широкие рукава белого шёлкового халата, надеясь согреться теплом собственного тела.

Боже… как мне холодно!