Измена. Осколки нас (СИ)

Глава 18

Долго не дышу, зная, что Глеб ответит сразу, и точно: на первом же гудке поднимает трубку.

— Милая моя Мила, как ты? — начинает очень ласково, и я выдыхаю.

А чего ожидала? Ругани и упрёков, подозрительных обвинений? Это же Глеб.

Тот самый Глеб, что завёл семью на стороне, — подначивает внутренний голос.

— Мне надо с тобой поговорить, — выпаливаю на одном дыхании и добавляю: — Очень серьёзно.

— Да я уж понял.

— Нет, ты не понял, — выдаю и осознаю, как грубо это звучит. — Прости, я… я в растерянности, — признаюсь.

— А я то в какой растерянности, — бормочет он, потом более строго: — Ты хоть представляешь, что я пережил, когда мы с Сашкой приехали в ладожскую больницу, а тебя там не оказалось?

Сглатываю и молчу.

— Ну и видок у меня, наверное, был, — продолжает Глеб, — когда мне сообщили, что тебя увезли в роддом в Волхов.

— Прости, я хотела тебе сказать.

— Наверное, в тот самый момент, когда собрала вещи и Сашку и уехала в родительскую квартиру, — как бы размышляя, произносит мой муж. — Ладно, Мил, это уже дело десятое и двадцатое. Я только об одном сожалею, что не могу тебя сейчас обнять и сказать спасибо, что во второй раз собираешься сделать меня счастливым отцом.

Во второй? Может, в третий? — хихикает противный голосок в моей голове.

— К тебе не пускают. Тут какой-то карантин по гриппу, внезапно… и посещения запрещены. Когда касса откроется, тебя переведут в платную палату, но нас с Сашкой всё равно не пустят. Придётся подождать пять дней, может, четыре, если договорюсь.

— Не надо меня в платную.

Думаю, что в «одиночке» сойду с ума от мыслей. Здесь с девушками хоть будет возможность поговорить. Этим и мотивирую свой отказ для Глеба.

— Хоть какая-то компания.

— Как скажешь, милая.

— А вы с Сашей где будете? Как она?

— Мы в «Старом Волхове» номер сняли. Сегодня в Ладогу обратно мотнёмся. Я соберу все вещи, потому что после больницы ты едешь домой. Домой в Питер. И это не обсуждается.

Молчу. Вдали громыхает тележка, перевозящая завтрак, видимо, собирают посуду, кто-то проносится по основному коридору, мелькая быстрой тенью.

— И… как ты вообще? — уточняет Глеб. — Всё ещё тошнит?

— Нет, я уже в порядке.

— Даже не подумал, что это может быть… токсикоз. С Сашей у тебя такого не было.

— Не было, — соглашаюсь, сама до сих пор до конца не понимая, это действительно из-за беременности тошнило или больше от нервов.

Возможно, наложилось одно на другое.

— Хотел бы я тебя увидеть.

— Я у окна на первом этаже, — говорю зачем-то.

— Опиши, что за ним?

Смотрю через стекло на унылый пейзаж.

— Кусты. Труба какая-то заводская ещё, вроде, виднеется. Скамейка. Тут типа… палисадник больничный, — говорю невзрачным тоном, а Глеб повторяет «так-так».

Когда через несколько секунд его фигура возникает по ту сторону стекла, я от неожиданности вздрагиваю, вдавливаясь в спинку диванчика.

Небритый и не выспавшийся он стоит и смотрит на меня, прижимая телефон к уху. Сколько дней он нормально не спал? Примчался же в Ладогу из Питера. А до этого? Когда мы уехали? О чём думал?

— Открой окно, — произносит с небольшой улыбкой.

— Я не смогу, — оцениваю огромную раму и нестандартную ручку.

— Ты даже не попробуешь?

Это он так меня подначивает, и я решительно встаю, откладываю телефон в сторону, забираюсь на широкий подоконник на колени и с трудом, но поворачиваю ручку. Половинка окна распахивается. Глеб стремительно оказывается рядом, на карнизе по ту сторону, сгребает меня в крепкие объятья, что я даже не успеваю почувствовать прохладного утреннего воздуха. Целует в горячие щёки и крепче в губы.

— Мила, с ума меня сведёшь.

И это не про любовь, конечно. А про мои выкрутасы.

— Глеб, — упираюсь ладонями ему в грудь, немного отстраняюсь, потому что он держит так, что даже вдох даётся с трудом. — Где Сашка?

— В машине осталась, мы позже тебе позвоним, поговоришь с ней.

Губы мужа мягко трогают мою щёку.

— Никогда не скрывай от меня таких вещей, — серьёзно просит он. — Я должен знать, как действовать, если твоей жизни будет угрожать опасность.

Набираю в лёгкие воздуха, пока внутренняя ироничная Мила, полирует ногти и хихикает, укоряя, что лучшего момента для того, чтобы вывалить на Глеба информацию, конечно, не нашлось.

— И ты никогда ничего не скрывай от меня, — чуть хрипло начинаю.

— Я не скрываю.

— Ложь! — резко вставляю и хочу отстраниться, но Глеб держит крепко.

Сдвигает нас глубже в окно, и уже сам практически сидит на больничном подоконнике.

— Ты о чём? — прищуривается.

— Я… я была на Германа. Я всё знаю, Глеб. Я их видела.

Сказать «я знаю о твоей второй семье, о дочери на стороне» у меня язык всё-таки не поворачивается. Поэтому признание получается кривым и ненормальным, но и этого достаточно. Конечно, он понимает, о ком я.

Глеб замирает на секунду, его зрачки, как мне кажется, даже становятся шире, делая взгляд мрачным, фатальным.

— Ни черта ты не знаешь, Мила, — со скрипом в тоне выдаёт он.

Я хмурюсь и в очередной раз пытаюсь вырваться. Хочется толкнуть Глеба со всей силы, чтобы он слетел с окна, но тогда и я слечу. Потому что мы как два магнита, когда действие и противодействие равны по своей интенсивности.

— Нет… Стой! — рывком он тянет меня обратно.

Руки-плети не дают даже дёрнуться. Я скованна, и это немного пугает. Чем сильнее напрягаюсь, тем крепче меня сжимают.

— Ну так просвети, — кидаю с вызовом.

Глеб произносит «чёрт» и поносит чью-то мать многократно, но шёпотом.

— Моя вина, — наконец, говорит. — Надо было сразу тебе всё рассказать

— Надо, — киваю, хотя вообще не понимаю, о чём он. — О внебрачных детях стоит рассказывать законным жёнам сразу, чтобы сюрпризов не было. А ещё лучше — вообще их не заводить. Вот как мне тебе верить теперь, Глеб? Я не знаю, что делать.

Чуть встряхивает, и я затыкаюсь, смотрю на него с неприкрытым гневом. Ведь имею право злиться, хотя сил на негативные эмоции нет. Мне хочется, чтобы всё быстрее закончилось, и этот разговор тоже. Хочется поставить логическую точку, хоть какую-нибудь. На мои плечи будто опускается спокойствие, а груз не выговоренной обиды потихоньку сползает с них.

— Что делать? — медленно повторяет Глеб. — Выслушать меня, Мила, и этот ребёнок только записан на меня.

— Чей он? Она очень на тебя похожа.

Я, конечно, задаю этот вопрос, но, кажется, уже знаю ответ. Вариантов-то мало, если это так.

Глеб на секунду роняет голову, утыкается носом в моё плечо, потом также быстро вскидывает и, приподнимая брови, громко выдыхает. Это не раздражение, это растерянность.

— Определённо больничный подоконник не то место, где следует вести подобные беседы.

Хватаю его за воротник куртки спереди, сжимаю кулак до боли.

— Хочешь, чтобы я тут с ума сошла за пять дней или за четыре, ну… как договоришься? Я уже, кажется, немного того… со всей этой чехардой с перерывами на тошноту.

— Ш-ш-ш… — палец накрывает мои губы, вынуждая замолчать. — Это ребёнок отца.

— Твоя сестра значит.

— Технически да.

— Технически? Странное слово. Почему он её на себя не записал?

— Потому что уже знал о своей болезни, понимал, что мать сделает всё возможное, чтобы ребёнку ничего не досталось, да и не хотел, чтобы его любовница претендовала на долю в бизнесе, прикрываясь ребёнком. Там много всего…

— А о твоей семье он не подумал? — возмущаюсь.

Уголок губ Глеба приподнимается в скорбной улыбке.

— Отец всегда думал только о себе.

Боже… у меня тысяча вопросов, и мозг требует задать их немедленно, но как верно сказал Глеб: подоконник — это не лучшее место для подобных бесед. Вот и сейчас до нас долетает грозный оклик из главного коридора.

— Это что ещё такое!?

Оборачиваюсь, вижу акушерку с поста, грозно шагающую в нашу сторону.

— Совсем обалдели? Вам тут не дом свиданий. А ну быстро окно закрыли, разошлись по палатам!

К щеке быстро прижимаются губы Глеба, щетина чуть царапает кожу, и через секунду мне становится холодно, потому что Глеб слез с окна и стоит на улице.

— Я всё тебе подробно объясню, — обещает.

— Окно закрыли, я сказала! — раздаётся приказ за моей спиной.

— Я люблю тебя, Мила!

— Совсем с ума посходили со своими любовями! — ворчит акушерка, отодвигая меня в сторону и сама закрывая окно. — Семёнова? В палату быстро. Сейчас обход начнётся. Ну сколько можно повторять. Иди уже… и ты иди, папаша, — махает на Глеба. — Иди-иди! А то сейчас лично выйду и провожу до ворот! — снова смотрит на меня. — Семёнова, ты меня слышишь?

— Угу.

— Что-то не похоже. — Вкладывает мне в ладонь мой же телефон. — Иди, лечись, быстрее поправишься, быстрее к своему красавчику вернёшься. — Разворачивает и аккуратно подталкивает в спину. — Ну чего застыла? Мне каталку для тебя привезти?

— Нет-нет, я сама, — оживаю и, прижимая телефон к груди, возвращаюсь к себе.

Сердце просит объяснений и заверений, что всё хорошо, но разум напоминает, что это действительно не то, что обсуждают по телефону. Придётся набраться терпения. И сил.