Казачонок 1861. Том 5

Глава 11 5 марта 1861

Наступило 5 марта 1861 года, утро было солнечным. Вот теперь можно по праву сказать, что пришла весна. Странно: я-то думал, что здесь еще в конце февраля теплеть начнет. Ан нет — всего три дня назад мы из Пятигорска до Волынской санным ходом добраться успели. Наверное, мы были последними: уже на следующий день после нашего появления в станице началось потепление.

Дорога раскисла прямо на глазах, и теперь по ней станут ездить только по большой нужде. Остальные, кто способен обождать, будут терпеливо ожидать, пока тракт наконец просохнет.

Но дело это не быстрое, а срочные дела так или иначе случаются, поэтому нынешним путникам я категорически сочувствую. Даже мурашки по спине бегут, стоит представить наш недавний путь из Ставрополя — только не по морозцу да с ветерком, а по вот этим хлябям.

Гаврила Трофимович слово свое сдержал. Как и обещал — не отмахнулся, не «потом-потом, как-нибудь», а вошел в положение и помог с жильем для Тетеревых. Ну и Аслану вопрос этот тоже за компанию закрыть подсобил, как я понял, чтобы два раза бумагу не марать.

Помню, как намедни мы всей гурьбой явились в правление. Татьяна Дмитриевна, Настя, Ванька, Аслан, конечно, тоже, ну и Алена возле меня. Она вроде как наблюдатель: до свадьбы-то в новом доме им с Асланом жить невместно, но, во-первых, она уж замужем была и дитя имеет на руках от первого мужа, а во-вторых, все все понимают и не осуждают ни разу.

Строев махнул рукой с улыбкой:

— Все, хватит мяться. Вот вам бумага с печатью. Дома свободные есть. Не царские палаты, конечно, но крыша над головой будет, а там уж Бог в помощь, как обживетесь. Пока Аслан в Войско не вступил, плата в станичную казну будет такая же, как у семьи Тетеревых, а уж потом, коли все сложится по плану, полноценным хозяином своего дома станет, — ухмыльнулся он.

С нами Гаврила Трофимович отправил урядника Урестова. Егор Андреевич более или менее восстановился после того тяжелого ранения аккурат перед Рождеством. Тогда и нам с Асланом повоевать пришлось с непримиримыми в балке за Глинистой. Уряднику-то пуля угодила в грудь, плох он больно был. А тут, вон, гляди ж — уже потихоньку по хозяйственным делам Строеву помогает.

— Как рана, Егор Андреевич? — спросил я у того, когда мы толпой двигались к выделенным атаманом домам.

— Дык, зарастает, помолясь, Гриша! — хмыкнул он. — Тебя доктор-то наш, Семен Петрович, не раз добрым словом поминал. Помнишь, чего ты ему перед Рождеством-то наговорил?

— Было чего-то такое, — пожал я плечами.

— Он после того, кажись, тебя послушал. Ну и это, значится, стал руки водкой да спиртусом обрабатывать. Да и не только руки, — хохотнул урядник, прислонив левую руку к груди.

Я приподнял вопросительно бровь.

— Дык энто, велел помощнику своему этим спиртусом и инструмент, которым больных пользует, тереть. А еще запретил в одежде уличной проведывать. Наши станичные кумушки побухтели, конечно, но ничего, привыкли. Тепереча там у него два белых таких халата висят. Вот он заставляет, значится, всех, кто зайти в докторскую желание имеет, переодеваться. Говорит, что это гигиена такая. Но, знаешь, хоть и времени немного прошло, а уж результаты от тех придумок твоих имеются. Быстрее раны затягиваются, гноя меньше. Он мне даже свой журнал показывал. Там доктор все по науке записывает, кого и когда пользовал и чем кончилось. И по журналу тому выходит, что дело это верное, — поднял Урестов указательный палец вверх, как мне показалось, с гордостью, что был причастен к фундаментальному открытию в области медицины.

— Любо, Егор Андреевич, — усмехнулся я. — Надо зайти как-нибудь к Семену Петровичу, глянуть.

— Токмо, — опять хохотнул Урестов и схватился за грудь, — токмо в докторской теперь, коли долго находиться, то будто вина сам испил, — улыбнулся он. — Даже уже особые почитатели «поболеть» находятся. Степаныча нашего сапожника знаешь?

— А то, как же, мастер хороший, Иван Степанович.

— Дык он тепереча к доктору нашему повадился, — расхохотался урядник. — То, значит, палец обработать просит, то на ногу жалуется. А Семен Петрович, доктор наш, говорит, что тот «подышать» приходит спиртусом, которым теперь все в докторской пропиталось.

Мы вместе с Егором Андреевичем поржали над нашим сапожником и вот уже добрались до первого дома.

Оба дома подобрали, и правда, рядом. От нашего двора шагов двести, ну триста. Три — пять минут — и ты уже у Аслана или у Тетеревых. Это не на другой конец станицы, как, к примеру, Колотовы живут.

Дом, что достался Аслану, стоял чуть ниже по улице, ближе к ручью. Был это небольшой курень, тесом крытый. Во дворе имелся сарайчик, какой-то навес, место под коновязь. Конюшню, похоже, придется заново строить: прошлый владелец, видать, коня в сарае держал. Ну тут уж Аслан сам решит, а мы подмогнем, коли надобность будет такая.

Внутри — две комнатки и печь, кажись, справная. Побелить требуется и снаружи, и внутри, но дом мне понравился: не развалина какая.

Аслан походил по комнатам молча, ладонями по стенам водил, да матицу на потолке пощупал. Потом расплылся в улыбке.

— Добрый дом, — сказал он наконец.

Алена, крутившаяся рядом и пытавшаяся засунуть свой нос в каждую дыру, уже, видно, что-то прикидывала в уме — где что стоять будет, что еще для жизни надо. Настроение у девушки после увиденного явно поднялось.

— Ну коли нравится, так обживайтеся, — сказал урядник. — Хорошая семья здесь жила, Ивлевых. Да только Бог детей Петру да Евдокии не дал, а нынешним летом… — махнул он рукой, закончив рассказ.

Всем и так было понятно, что произошло, и вдаваться в подробности да пытать не стали.

— Теперь только порядок навести, — сказал я. — Плетень поправить. А так — любо-дорого.

Алена зарделась и тут же сделала вид, будто занята делом: подняла с лавки какую-то старую тряпку и начала ее аккуратно складывать.

Тетеревым достался дом чуть дальше, через один двор. Тоже беленый, но чуть побольше. Во дворе — яблоня старая, кривоватая, но вроде вполне еще плодоносит. Ванька, едва ворота открыли, сразу влетел внутрь, как пушечное ядро.

— Ого! Матушка, а тут полати есть? А там что, погреб? А курочек заведем? — тараторил он, не давая матери и Насте даже оглядеться.

Татьяна Дмитриевна шикнула, и он угомонился. Я глянул на женщину и заметил румянец на щеках. Видно, уже от одних только перемен в жизни она понемногу оживать начала.

Настя держалась серьезно, но глазами внимательно все мелочи подмечала, периодически улыбаясь украдкой.

— Не Пятигорск, конечно, — сказал я Татьяне Дмитриевне, — но тихо тут. И люди хорошие вокруг. И мы будем рядом, всегда поддержим.

Она кивнула и совсем по-простому сказала:

— Спасибо тебе, Гриша.

Я даже слегка смутился и улыбнулся в ответ.

— Есть, есть! — раздалось откуда-то из-за печки.

Я глянул, а Ванька там по узенькой лестнице карабкался на полати.

— Матушка, можно я тута спать буду! Не упаду, точно не грохнусь!

Этот наивный детский лепет окончательно разрядил обстановку, и мы практически одновременно улыбнулись. Дом он как живое существо: чувствует, заботы и обихода требует. Стены впитывают в себя наше тепло, доброту — да и плохие эмоции тоже. И надеюсь, что в этом доме семейство Тетеревых ждет новая счастливая жизнь. Потрудиться, конечно, придется немало, но, когда труд в удовольствие и приносит пользу себе, близким и окружающим — это ли не счастье!

— Ну давайте, хозяйничайте да обустраивайтесь, — улыбнулся я. — Ванька, а ты гляди не проломи полати.

— Я не упаду! — гордо заявил малец, выглядывая с верхотуры.

Настя тихо фыркнула.

Мы еще постояли, порядили чутка, и я направился домой, хлюпая сапогами по раскисшей как-то быстро улице.

С Настей мы намедни встретились наедине — нужен нам был этот разговор. Требовалось, чтобы недомолвок не осталось, между нами.

— Настя, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Ты про меня не думай ничего такого.

— Чего «такого»? — она попробовала улыбнуться.

Я вздохнул.

— Меня к тебе тянет, и говорил я тебе о том честно и прямо, — сказал я. — Но это… дурь малолетняя. Глупость, потому как невместно. Я тебе жизнь портить не желаю. Только хочу, чтобы ты была счастлива, чтобы замуж вышла за хорошего человека, и сама его всем сердцем полюбила. А у меня тоже все будет, о том уж будь покойна, — улыбнулся я. — А мы с тобой давай просто будем хорошими друзьями. Я приду на помощь в любую минуту и выручу, коли нужда какая будет.

Я замолчал, опустив взгляд.

Она помолчала, потом, слегка улыбнувшись, добавила:

— Хорошо, Гриша. Спасибо тебе.

— А когда замуж соберешься — жениха мне приведи обязательно, я уж его погляжу. Ну и помогу чем смогу: приданое тебе справить, например. Двадцать рублей серебром положу, когда семью создавать решишь.

Настя зарделась, глаза опустила.

— Ты… — выдохнула. — Гришенька…

Я уже хотел отступить, пошутить как-нибудь, чтобы разрядить обстановку, но она вдруг шагнула ближе, обняла меня и чмокнула в лоб.

— Спасибо, — сказала. — За все тебе спасибо, Гриша.

И мне от того так тепло на сердце стало. Понял я, что правильно все делаю.

И вот, после ранней зарядки и бани, сел я в кресло-качалку на нашей веранде, вспоминая с улыбкой переполох последних дней. Прикидывал, когда уже наконец дороги просохнут, и тут услышал звон колокола.

Сегодня было 5 марта, Прощеное воскресенье. Нужно было попросить прощения у родных и близких, ну и с чистым сердцем вступить в Великий пост. Последний день Масленицы как-никак.

— Прости меня, Гришенька, коли обиду какую причинила али напроказничала где! — подошла ко мне Машенька, поклонившись считай в ноги.

— Господь простит, и меня прости, Христа ради, сестренка, — я обнял ее и поцеловал в лоб.

Мы уже всей своей дружной семьей, к которой и Тетеревы присоединились, прощения попросили друг у друга, как в этот светлый праздник полагается, и собирались на воскресную службу в церковь.

К станичной церкви шли всем табором. Я, дед, впереди Машка — Ваньку за руку держала и гордо вышагивала. За нами Татьяна Дмитриевна, Настя, Аслан и Алена шли и чего-то обсуждали.

По дороге присоединилось семейство Бурсаков. С Проней-то мы еще утром на нашей ежедневной физкультуре видались, да прощения у друг дружки попросили, вот теперь и с главой семейства порядок соблюли, раскланявшись и обнявшись.

Солнце светило по-весеннему, прямо в глаза и радовало взгляд. Снег под таким его рвением помалу каждый день отступал, сдавая позиции. Если бы еще не грязюка на дороге — была бы вообще благодать, но, думаю, недолго осталось.

Казаки да казачки шли в церковь в хорошем настроении, то тут, то там слышался смех. По улице носилась ребятня, которой, казалось, до хляби под ногами дела и вовсе никакого не было.

Народ понемногу переходил с зимней одежды на весеннюю, лишние поддевки надевать сейчас уже ни к чему — и так не замерзнешь.

У церкви было людно, площадь перед ней наполнилась станичниками словно муравейник. Наши старейшины, что обычно последнее слово на кругу имеют, облюбовали пару лавочек, дед к ним присоединился — видать, что-то важное обсудить.

— Гляди-ка, — шепнул мне Аслан. — Как на ярмарку нарядились.

— Праздник же, — буркнул я. — Да и последний день Масленицы, как ни крути. Далее пост Великий аж до самой Пасхи продлится, кажись до пятого мая.

Аслан вздохнул, слегка улыбнувшись. К постам он еще пока не до конца привык, хоть и знал о них уже все, почитай. А в станице, да и по всей империи, уклад этот блюли строго. Джигит же наш совсем недавно принял крещение и постигал все правила, привыкая постепенно.

Внутри церкви пахло воском и ладаном. Было теплее, чем на улице, дышать от скопления станичников на порядок тяжелее, но никто не роптал.

Машка пристроилась подле Алены. Татьяна Дмитриевна стояла рядом с Настей, а та от чего-то теребила пальчиками платок.

Батюшка наш вел службу, и вроде все было как всегда: молитвы, поклоны — все, что уже за полгода жизни в станице стало для меня самим собой разумеющимся.

Но все-таки что-то витало в воздухе. Чуйка моя, реагирующая почти без ошибок на опасность, пыталась, видать, о чем-то предупредить. Причем беды какой-то я не предчувствовал — это было что-то другое, а вот что именно, никак не разберу.

После службы батюшка прихожан не распустил, и все продолжали стоять. Я увидел Дмитрия Гудку с серьезным лицом и кожаной папкой в руках, а рядом с ним — Гаврилу Трофимыча. Лицо его тоже было сосредоточено. Я вспомнил: таким, пожалуй, я пару раз его видал. В первый — когда судить меня пытались на казачьем кругу, там я за Ульяну вступился, а второй — когда приказ зачитывали о создании Терского казачьего войска в ноябре прошлого года.

Строев поднял руку.

— Постойте, станичники, — сказал он громко. — Рано расходиться. Новости до нас дошли важные, извольте уж послушать — такое не каждый день услыхать сможете!

Люди замерли, храм погрузился в такую тишину, что казалось, даже слышно, как горят многочисленные свечи.

Священник вышел вперед. Он, обычно уверенный в себе, знающий на все, что ни спроси, ответ, теперь заметно волновался, и волнение это станичникам передалось.

Писарь Гудка протянул батюшке нашему, отцу Василию, лист бумаги с печатью и императорским вензелем.

— Люди православные… — начал он. — Божиею милостию Мы, Александр Второй, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем нашим верноподданным… — он, читая волю государя из самого Петербурга, на миг споткнулся, но, набрав воздуха, продолжил:

— Божиим провидением и священным законом престолонаследия быв призваны на прародительский всероссийский престол, в соответствии сему призванию мы положили в сердце своем обет обнимать нашею царскою любовию и попечением всех наших верноподданных всякого звания и состояния, от благородно владеющего мечом на защиту Отечества до скромно работающего ремесленным орудием, от проходящего высшую службу государственную до проводящего на поле борозду сохою или плугом.

Вникая в положение званий и состояний в составе государства, мы усмотрели, что государственное законодательство, деятельно благоустрояя высшие и средние сословия, определяя их обязанности, права и преимущества, не достигло равномерной деятельности в отношении к людям крепостным, так названным потому, что они, частию старыми законами, частию обычаем, потомственно укреплены под властию помещиков, на которых с тем вместе лежит обязанность устроять их благосостояние…

Отец Василий продолжал зачитывать манифест Александра Второго, а я понял: вот оно и есть. То самое освобождение крестьян от крепостного права. Одно из самых знаковых событий в отечестве нашем за этот век. Именно оно изменит в империи очень многое — как к лучшему, так, увы, и к худшему. Не оттого к худшему, что свободу крестьяне получат — дело это богоугодное, конечно же. А оттого, что реформа эта будет половинчатой и в конечном счете больше отвечает интересам дворян, а не освобожденных крестьян.

Ну что ж, остается только ждать, как эти изменения затронут наш край. А то, что это непременно произойдет, я нисколько не сомневаюсь. Да, у нас крепостных в станицах не имеется, но вон в том же Ставрополе вполне себе помещики, душами владеющие, есть. Да и народ, получивший долгожданную свободу, будет больше перемещаться по империи, а значит, потянется наверняка туда, где земель побольше.

У кого-то в толпе вырвалось:

— Господи…

Кто-то рядом перекрестился. Кто-то нервно хохотнул. Священник дочитал и выдохнул наконец. Наступила на какое-то время тишина.

Уже на площади казаки активно принялись обсуждать услышанное, строить догадки касательно того, повлияет ли как-нибудь это на нашу жизнь.

— Выходит, мужика-то освободили. Кончилась ноне воля барина, — прошамкал старый казак Анисим, теребя ус.

— Ну, глядишь, полегче народу русскому жить станет, — вторили ему. — И тепереча порядок другой выходит.

— А чего по порядку-то? Царь сказал — и все, значит, так и будет!

— Царь сказал — это да, — вмешался третий.

— Да вот помещикам-то, глядишь, не люб манифест энтот, и взбунтоваться могут, — предположил Трофим Бурсак.

— Найдут укорот и на них, коли царь-батюшка так повелел.

Сзади кто-то не выдержал:

— Да какие глупости вы тут гуторите, казаки, чего нам-то переживать! Радоваться надо! Мужик воли дождался, это дело Господу Богу нашему любо! Мы, чай, в крепостях никогда не бывали, а мужику тяжко приходилось, вы ли не слыхали, как оно у помещиков-то живется?

— По-разному живется, — ответили из толпы. — Разное слыхал.

— То-то же!

Священник, вышедший к казакам, снова перекрестился и тихо проговорил, будто сам себе:

— За Богом молитва, за царем служба не пропадает.

Площадь загудела сильнее. Уже не шепотом, а разговорами.

— А землю им дадут? — спросила кумушка у стоящей рядом товарки.

— Землю… — фыркнула та в ответ. — Дадут, куда же мужик без земли-то. Да вот только, лишь бы не обманули лапотных, — вздохнула она.

— Не болтай, Лукерья! — тут же одернул ее муж. — Царь-батюшка повелел — значит, все, по совести, будет, по правде!

— Ага, казаки, — буркнул кто-то. — А иногородние в станицу тепереча потянутся? Теперь они цену на промыслы разные собьют — вот увидите.

Я слушал все это и ощущал, что даже у нас, на фронтире империи, на самом ее краю, этот манифест задел умы каждого. Я даже представить не мог, что сейчас происходит в каком-нибудь черноземном Воронеже или на уральских заводах, где крепостные порой трудились в скотских условиях.

Народ начал потихоньку расходиться, продолжая по дороге обсуждать, спорить, пересказывать и строить догадки.

Я подошел к Строеву, пока он на минуту остался один.

— Гаврила Трофимович, — сказал тихо. — Бумага сегодня только пришла?

Он глянул на меня внимательно.

— С утра, Гриша, гонец привез из Пятигорска.

— Потому и в церкви читали?

— Потому, — кивнул он. — Народ все равно на службу идет. Да и Прощеное воскресенье. Видать, не просто так пятое марта обнародовать манифест там, — он поднял указательный палец вверх, — решили.

Я еще с минуту постоял рядом с атаманом, размышляя, пока станичники не обступили его со всех сторон.

Люди расходились кучками, спорили, махали руками. Кто-то уже умудрился по памяти пересказать часть манифеста.

Я отступил к краю площади и вдохнул первый весенний воздух.

— Гриш, — тихо окликнул меня Аслан. — Домой?

— Домой, — кивнул я.

Мы всей семьей пошли к дому, и чем дальше, тем становилось тише. Только грязь под сапогами чавкала.

Алена, зайдя в дом, поспешила накрывать на стол, к ней присоединилась Настя. Татьяна Дмитриевна убежала к себе — видать, тоже что-то наготовила. Обедать в этот праздничный день мы собирались все вместе.

Только я сунулся в сени и приоткрыл дверь, как почуял запах блинов, и живот непроизвольно отозвался урчанием. Меня шутя прогнали во двор, чтобы под руками не мешался.

Дед курил трубку, сидя на чурбаке возле самого крыльца, Аслан переминался с ноги на ногу, видать, переваривая услышанное сегодня. А я приглядывал за Машкой, что разбесилась нынче и носилась по двору за Ванькой с какой-то хворостиной, то и дело валясь в мокрый снег.

Тут почувствовал что-то знакомое и приподнял голову. Это был мой боевой товарищ и, пожалуй, главный разведчик станицы Волынская — сокол Хан собственной персоной. Он спикировал вниз, в последний миг лихо сманеврировав, погасил скорость и уселся на перила.

И тут за плетнем послышался конский всхрап.

К воротам подъехал верховой в мундире. Сразу видно — военный, не из нашей станицы будет. На нем был накинут плащ, который покрывали множественные брызги, и сапоги совсем не по уставу были измазаны по голень в глине и грязи. Сразу видать, дорога служивому не простая выдалась.

— День добрый, станичники! Тут Прохоровы живут? — спросил он, пройдя во двор.

— Добрый. Так и есть, Григорий Прохоров. Чем могу?

Он достал из-за пазухи конверт, запечатанный сургучом, на котором стояла интересная печать, а рядом — еще какие-то три крохотные точки, непонятные для меня.

— По предписанию велено, — сказал он сухо. — Вручить лично Григорию Матвеевичу Прохорову. Под роспись.

Дед стоял за моей спиной и крякнул от услышанного. Машка и Ванька насторожились и бросили свои догонялки.

— Откуда это? — спросил я.

— Из Ставрополя, из канцелярии, — ответил он. — Дальше не мое дело.

Он протянул какую-то бумажку и карандаш.

Я расписался, что уж было делать. Он принял бумагу с моей скромной подписью, аккуратно убрал ее себе за пазуху и, кивнув, направился к своему коню.

А я стоял, пока был слышен стук копыт. Потом перевернул конверт в руках еще раз и внимательно стал его разглядывать. Что-то мне подсказывало, что внутри никак не поздравление с Прощеным воскресеньем лежит. И знакомое предчувствие скорых перемен меня стало потихоньку выбешивать.

Я сжал конверт так, что сургуч на нем лопнул, разлетаясь на снег.

— Да сколько уже можно-то! — вырвалось у меня, когда я поднял голову, уставившись в голубое мартовское небо.