Казачонок 1861. Том 5

Глава 2 Катафалк на полозьях

— Юноша, помоги, возок из снега высвободить! — позвал меня человек с фонарем.

— Так как же вы в него угодили-то? — спросил я, уже понимая, что просто так пропускать меня никто не собирается, как и отпускать в принципе.

Фонарь держал мужик лет сорока, в полушубке. Голос ровный, даже вежливый. Рядом боком стоял возок, полоз уперся в наледь у обочины. Запряженные в него лошадки не дергались, стояли спокойно — словно их просто поставили отдыхать на привале.

И главное — людей много, выдернуть возок могли легко. Да он и не застрял толком, просто чуть съехал. В общем, постановкой этой они особо не заморачивались.

Один у передка, второй где-то за возком, третий держится в тени по левому борту. Еще человек с фонарем и субъект со шрамом, очень похожий по описанию на Сизаря.

Я погладил Звездочку по шее.

— Дык, мил человек, — сказал я вслух, нарочно простовато, — ночь темная, колея коварная. Коли в беду попали — выручить надобно. Глядишь, и мне, когда Господь кого пошлет на помощь. Вы куда путь держите, любезные?

Фонарь чуть дрогнул в руке.

— В Ставрополь, — спокойно ответил он. — Дела у нас там торговые.

— Добре, — кивнул я. — Показывайте, где тянуть, — спрыгнул из седла.

— Да вот, у полоза приподымешь, а мы тянуть станем… — начал он, делая шаг ближе.

Я уже стоял на земле, повод Звездочки намотан на запястье. Она у меня спокойная, но я чувствовал, как кобыла подрагивает, чуя неладное.

— Погоди, — сказал я. — Лошадей сперва отцепите. А то дернут — полозья к чертям собачьим поломаете.

— Да не дернут, — усмехнулся тот, что со шрамом. — Кроткие у нас кони.

Я будто невзначай сделал шаг не к полозу, а чуть вбок, так, чтобы увидеть всех сразу. Фонарь держали высоко, стараясь осветить меня, а не возок.

— Веревка где? — спросил я.

— Вот, — протянул один из них.

Он подошел ближе, чем нужно. Второй за возком начал обходить, будто бы проверяет сбрую. Третий из тени чуть сместился к Звездочке.

Кажись, хотят меня зажать с трех сторон.

— Давай, приподнимаем, — сказал человек с фонарем.

Я наклонился к полозу и дернул его, но не вперед, а назад. Полоз соскользнул в небольшую колею ниже, и возок накренило еще сильнее.

— Эй, ты чего⁈ — заорали спереди.

— Да вот, крепко засел, ща кантовать будем, — буркнул я и одновременно ударил рукой по фонарю.

Стекло лопнуло, фонарь вылетел из рук, и нас накрыла темнота. Нет, не полная — по тракту я до этого и как-то медленно ехал. Но когда глаза привыкли к свету, резкое затемнение всегда играет с человеком злую шутку. К такой темноте еще привыкнуть нужно.

Я дернул повод на себя — Звездочка резко шагнула ко мне, разделяя пространство между мной и тем, кто раньше держал фонарь.

Тот на кой-то черт схватил ее за гриву. Или не видел толком, или так хотел прогнать. Но было уже не важно — моя кобыла сразу прописала ему копытом. Что-то хрустнуло, и раздался крик. Что именно моя красавица этому «вежливому» сломала, я так и не разобрал, потому как уже разворачивался в другую сторону, прикрытый Звездочкой со спины.

— Хватай его! — рявкнули рядом.

Кто-то прыгнул на меня сбоку, со стороны облучка. Я поднырнул корпусом под летящий кулак и врезал локтем под дых. Тот захрипел и сложился пополам. Я, словно исполнял пенальти, пробил ему между ног.

Душераздирающий крик огласил весь тракт, думаю, минимум на пару верст в обе стороны. Теперь уж стреляй — не стреляй, если кто неподалеку был, этого голосистого не расслышать не смог бы.

Я вытащил ремингтон из нагрудной кобуры, понимая, что хотя бы одного «языка» надо оставить обязательно.

Темнота им мешала больше, чем мне: они-то возле фонаря дольше крутились. Один катался в снегу и выл, держась за ногу — видать, Звездочка ему ее знатно поломала. Второй, получивший по бубенцам, пытался вдохнуть, но у него пока плохо выходило.

Тот, что со шрамом, предположительно Сизарь, отскочил в сторону, потянувшись рукой в полушубок. Ждать, пока он достанет ствол или нож, я не стал и выстрелил ему в плечо.

Почти сразу со спины услышал, как кто-то быстро приближается, — прыгнул в сторону, одновременно разворачиваясь и нажимая на спуск. Прыгуна отбросило спиной на возок, а меня заволокло дымом второго выстрела.

Оставался минимум один целый. Я юркнул к полозу и попытался на слух определить, где он. Когда мы начинали «тянуть», кажись, он как раз сбрую поправлял.

Услышал взвод курка и шаги. Кто-то обходил возок. Благо Звездочку я успел до этого хлопнуть по крупу, отправив подальше. Не хватало еще ей шальную пулю поймать.

— А ну не балуй, малец, — послышался грубый голос.

Он пытался говорить уверенно, но меня провести не так просто. Я слышал, как тот нервничает. Ну еще бы! Им наверняка казалось, что дело плевое: надо-то в сумерках на тракте впятером скрутить подростка. А оказалось, не все так просто. Подельники его в разных позах отдыхают вокруг, наглядно подтверждая этот факт.

— Все, дядя, сдаюсь, — крикнул я испуганно.

— Вот и молодец, выходи, руки в гору! — приободрился тот.

— Выхожу, не стреляйте, дяденька! — сказал я, сам тем временем крадучись вдоль полоза по низу.

С его стороны меня было не разглядеть. Щель между полозьями и кузовом не просматривалась: и снега хватало, и возок накренился в мою сторону.

Я выстрелил практически снизу вверх, продырявив ему правое плечо.

«И что за любовь у меня к правым плечам», — мелькнуло в голове. — «Сколько их уже за последнее время было». Удобно, конечно: и язык остается, и сопротивление, как правило, в таком виде уже не оказывает. А если нужда будет — и вылечить такого еще вполне реально.

Противник выронил револьвер на землю и повалился на спину. Я быстро поднялся, подскочил и прописал ему в голову носком сапога, надеясь вырубить. Голова неестественно выгнулась с хрустом, и он обмяк на снегу. Похоже перестарался.

Я замер, прислушался, втягивая носом воздух, наполненный дымом и конским потом. Тишину нарушали только подвывания раненых. Живые — и ладно, будет кого поспрошать.

Первым делом собрал все оружие. Пару револьверов поднял со снега, одно ружье и ножи снял с поясов — почти у каждого по ножу, у троих еще и засапожные имелись. Все это ушло в сундук-хранилище.

— Ну что, торговые люди, — сказал я вслух. — По делам, сказывали…? В Ставрополь, значится…?

Сизарь лежал на боку, зажимая простреленное плечо, и сопел. Глаза у него были полны злости и обиды.

— Ты… малец… — прохрипел он. — Ты всех…

— Не, не всех, Сизарь…

Я отступил на пару шагов, прикрылся возком, достал из хранилища керосиновую лампу, чтобы хоть как-то осветить морду со шрамом. Допрашивать, не видя лица пациента, — дело так себе: легко что-нибудь важное упустить.

Сначала прошелся по остальным — ударами рукояти по затылкам вырубил всех, кроме Сизаря. Уже бессознательным, переставшим подвывать дорожным разбойникам связал руки за спинами.

Затем присел на корточки рядом со шрамированным, направив лампу ему в лицо. Достал фляжку с еще теплым сладким чаем, припасенным в дорогу.

«Кстати, это последняя, — отметил я. — Надо на привале наполнить все три. Отлично бодрит. Одну, пожалуй, с кофе сделаю».

«О чем я думаю! Только что из очередной задницы выбрался, а мечтаю о глотке кофе. Видать, мозг так пытается переключиться на нейтральные мысли, чтобы кукушка окончательно не поехала от такого объема стресса. Кажется, что все эти перипетии я прохожу как бы походя. Да ни хрена подобного! Ей-богу, задолбался уже».

— Задолбали, дебилы! А-а-а-а! — я вскочил и проорался, выплеснув в морозный воздух накопившуюся энергию.

Когда опустил голову, увидел ошарашенные глаза Сизаря и чуть было не двинул ему сапогом по роже, но сдержался.

— Ты чего, малец?

— Да достали вы меня уже! Сколько можно! — выдохнул я. — Вы будто почкованием размножаетесь. Хрен поймешь, откуда вы все, уроды, на мою голову лезете! Думаю: ну вот, отдохну чутка, по ярмарке с близкими погуляю. Нет, б… И здесь вам нагадить приспичило, все испортить. Вы чего добиваетесь? — осклабился я.

— Ты… ты чего это? — он, выслушав эту тираду и увидев выражение моего лица, особенно зловещее в свете лампы, попытался отползти назад.

— Стоять, Сизарь! — сказал я уже спокойнее. — Все равно далеко не уползешь, только портки промочишь на снегу без толку. Давай-ка подробно излагай, какого лешего вы тут устроили и кто вас надоумил.

— Федя, — выдавил он. — Федька Кривой. Нынче у Миши Колеса правая рука, вот значится он и велел тебя взять. Живым, сказано было, так что мы тебе шкуру портить и не стали бы, коли сам согласный был с нами прокатиться.

Я хохотнул:

— Веселые вы, урки, ребята. Людей катаете, еще небось и харчи в дорогу на меня запасли, а? — я чуть приподнял ствол, наводя его на голову Сизаря.

— Эй, ты… ты чего! Пальнешь ведь! — снова забил ногами по снегу Сизарь.

Я глянул на него так, что стало ясно — продолжай.

— В Ставрополь Кривой велел тебя привезти, — сказал он зло.

— А там куда?

— А там постоялый двор имеется, его держит Никита Шунько. Из наших он, завязал давно, но иногда помогает. Вот он и должен сказать, куда доставить.

— А где сам Кривой, Колесо и остальные?

— Так они вперед поспешили! Очкастый тот, что деньгу за работу платит, в Ставрополь больно торопился. Вот остальные все с ним: и Колесо, и Кривой, и Оглобля.

— Девушка, что вы похитили, с ними?

— Да-да! Девка с ними там едет! — закивал он так, что казалось, башка сейчас оторвется. Видать, сильно струхнул, на меня глядючи.

— Далеко уже уехали?

— Ну дык, почитай, что мы с утра тута тебя караулим, — замялся он. — Не ведаю, как далеко уехать успели, но из Пятигорска сюда гнали споро. А еще слыхал, что дворянин тот собрался коней на станциях менять. Коли так и станут делать, то до Ставрополя вмиг домчат.

Я задумался, что мне теперь делать. Так и так вставать на ночлег надо. Варнаков этих хорошо бы сдать в околоток, а лучше — в ближайшей станице передать. Да вот только где тот околоток?

А еще, коли я до него доберусь, чую, быстро меня оттуда не выпустят. Взвесив все «за» и «против», решил, что работать придется в режиме цейтнота, а это значит — живых врагов за спиной оставлять не буду. Не до сантиментов сейчас.

Тяжело вздохнув, направил ствол в Сизаря и нажал на спуск. Он открыл было рот, но сказать уже ничего не успел.

Тела всех пятерых дорожных разбойников я погрузил в их же возок с помощью своего сундука. По-другому на эту процедуру ушло бы невероятное количество времени и сил. А так на обыск возка, тщательный варнаков и погрузку ушло минут тридцать.

Натянул сверху тент, Звездочку погладил по шее, привязал рядом, по левую руку от облучка.

— Умница, — прошептал я. — Прикрыла ты меня сегодня, да как знатно копытом супостата отоварила, — протянул ей сухарик и улыбнулся.

Она, чуя похвалу, выпрямилась, встала будто на вытяжку, фыркнула и только потом потянулась за угощением.

— Да у тебя аристократические манеры, Звездочка, — хохотнул я. — Случаем, в предках не было какого-нибудь Маренго или Буцефала?

Проверил ремни, подтянул, где надо, и возок послушно тронулся. Сначала, конечно, пришлось коняшкам напрячься, но выбрались споро, как я и предполагал.

Так я и потянул этот катафалк на колесах по тракту. Оставлять тела на месте не стоит — дорога оживленная. Навряд ли кто будет глубоко копать об обстоятельствах бойни, но коль есть возможность скрыть следы и лишний раз не привлекать внимание, упускать ее не надо.

Я еще раз глянул на небо. Звезды яркие, морозец бодрит, но спина под мокрой от пота рубахой уже начала остывать. На одном адреналине далеко не уедешь.

«Ночлег нужен. И место, где варнаков спрятать».

Ехать до Ставрополя в возке этих дорожных отморозков я не собирался. Надо просто избавиться от него так, чтобы нашли не скоро. Лучше, если минимум через седмицу.

Версты через три глаза зацепились за отворотку налево. Между кустами угадывалась колея — плоховато, но все же. Я решил свернуть. В одну сторону уж этот возок точно пройдет.

Стемнело уже основательно, и разглядеть что-либо впереди было решительно невозможно. Две керосинки, подвешенные на возке, давали видимость не более десяти метров во все стороны.

Минут через двадцать дорога начала петлять и прошла мимо какого-то темного провала. Я осадил лошадей, слез с облучка и, взяв одну лампу, пошел проверять. Похоже, это была балка, причем довольно глубокая, не менее пяти метров, с серьезным обрывом.

Я пробежался вдоль края, пока не добрался до более-менее подходящего для лошадей спуска. Для начала спустился сам, разглядел внизу кусты, какие-то ветки. От ветра защита неплохая, да и склеп варнакам устроить можно добротный.

Поднялся обратно, подкатил возок к самому краю так, чтобы потом самому его столкнуть вниз. Лошадей выпряг и всех троих по очереди спустил в балку.

Сначала поставил палатку и раскочегарил буржуйку, размышляя, далеко ли Миша Колесо укатился с Настей и остальными негодяями. Если Сизарь говорил правду и Шнайдер сможет менять коней на станциях, то догнать их у меня не выйдет при любом раскладе. Я-то точно менять лошадей не смогу. А у того прыщелыги, видать, какой-то сопроводительный документ для этого дела имеется, раз он на это рассчитывает. Иначе обычному путнику без бумаги можно и до вечера своей очереди ждать на такой станции.

Печь затрещала, разгораясь ровно. Пора было заняться телами.

Я закинул сразу двоих в хранилище и пробежался вдоль балки. Нашел в склоне углубление — не яму, скорее карман, будто земля в этом месте просела. Туда и начал укладывать варнаков штабелями.

Пятеро легли плотно, будто тут и были всегда. На другой стороне нашел подходящий пласт грунта, снял его целиком, убрал в хранилище, потом вернулся к варнакам.

«Вот так вот. Надо было вам по-людски жить, а не людей на дороге ловить. Что уж теперь. Понимаю, обстоятельства у людей бывают разные, и на этот путь многие встают не от хорошей жизни, а от безысходности. Но что теперь».

Я не сожалел о своем поступке и повторил бы его, окажись снова в такой ситуации. Но тем не менее это тоже люди, хоть и сбившиеся с пути. Поэтому я прочитал молитву по усопшим:

Владыко Человеколюбче Господи, Исусе Христе, Сыне Божий! Ты, по неизреченной любви Своей к нам, грешным и недостойным рабам Твоим, сияеши солнце Свое на злыя и благая, дождиши на праведныя и неправедныя; Ты, Преблагий, заповедуеши нам любити врагов наших, добро творити ненавидевшим и обидевшим нас…

После этого накрыл тела пластом грунта. Посветил лампой, добавил земли по краям. Получилось ровно: этот карман в балке теперь различить сложно, а когда снегом занесет — и вовсе не видать будет.

Достал фляжку с остатками чая и осушил ее. Ноги гудели от напряжения, будто целый день вагоны разгружал.

Вернулся к палатке и первым делом подошел к лошадям. Звездочка фыркнула, ткнулась мне мордой в плечо и замерла, глядя вопросительно.

— Погоди, милая, все будет… — пробормотал я.

Протер вспотевшую за день спину снегом, потом тряпкой и накинул попону на ночь. Всем троим насыпал овса на расстеленную на снегу мешковину. Были мои запасы, да и в возке нашелся приличный мешок.

«Сам не поешь, а коня покорми» — так, кажись, дед Игнат говаривал.

Они принялись жевать, а я подумал, что завтра оставлю их на тракте. Быстро найдутся охочие люди, подберут. А мне нельзя оставлять лишние зацепки, и уж точно с ними к барышникам идти не след.

В палатке уже было тепло, тянуло слегка дымком. Буржуйка гудела ровно, и от этого мерного звука стало спокойнее.

У меня с собой был приличный глиняный горшок, в который Михалыч в дорогу наложил каши с мясом. Я его, понятное дело, тиснул в хранилище, так что она оставалась теплой. Но все-таки решил чуть подогреть.

С удовольствием поел. Михалыч мяса не пожалел, и кусочки сала попадались — подкрепился знатно.

Глядя на буржуйку, еще раз порадовался такой, казалось бы, простой, но удобной придумке. Мелочь, а как удобно. В прошлой жизни в деревне рос, в казарме жил, в поле мерз, и после списания тоже к себе в деревню вернулся. Не сказать, что я привередлив к бытовым условиям. Но вот простые вещи, создающие минимальный комфорт, люблю.

Хотя бы за экономию времени и сил, а их в любом путешествии тратится ой как немало. Я поел, напился горячего чайку, заодно наполнил им все фляжки — и вспомнил о Хане.

Эх, был бы он сейчас рядом… Слопал бы, как обычно, кусок мяса и сел бы рядом, как часовой. Всю ночь в таких переходах бдит, слушает вокруг, словно сторожевой пес, и будит меня, если чует неладное. А чуйка у него будь здоров.

С лошадьми оно не так. Те, конечно, тревогу подадут, если чужой близко подойдет. Но вот такой связи, как с Ханом, у меня со Звездочкой нет.

Интересно, как там в Пятигорске? Увез ли Аслан девчонок в станицу, нашлись ли подходящие попутчики? Надеюсь, с последним Михалыч подмогнет. Я его хорошо попросил, а он меня ни разу не подводил. Да и Аслан ворон не считает, тем более рядом с ним его любимая — будет хранить как зеницу ока. В этом я уверен.

Расстелил несколько шкур, проверил оба револьвера, положил ремингтон рядом, так чтобы рукой дотянуться легко было. Скинул черкеску, остался в бешмете. Стащил сапоги, поставил их у буржуйки на сушку, ослабил ремень.

Под голову свернул валиком одеяло. Вспомнил, что оно со мной еще с усадьбы Жирновского, ныне покойного. Забрал его трофеем, оно уже не один поход со мной пережило, не подводило.

Лег, накрывшись буркой, и слушал, как потрескивает печка.

Вспомнил дорогу, когда мы двигались к Ставрополю: сперва до Георгиевска, потом дальше станицами по тракту. Сейчас я от Георгиевска отошел в сторону верст на десять, не больше. Вот если бы заночевал там, глядишь, и не дождались бы меня Сизарь с товарищами.

Дальше от Георгиевска до Александрийской, кажись, что-то около семнадцати верст. Завтра я буду там. И если сразу двину к Сухой Падине, придется опять ночевать в поле — до нее точно не успею.

Наверное, стоит попробовать в Александрийской узнать, меняли ли Шнайдер и Мишка Колесо коней. Если меняли, большого смысла гнать, сбивая обычный график движения, нет — все равно не догоню.

А вот если они остановились в Александрийской на ночь, шанс догнать есть. Ладно, это завтра будем посмотреть, как говорят в Одессе. Вообще не факт, что удастся разговорить кого о проезжих. А тратить на поиски информации слишком много времени я себе позволить не могу.

Я еще раз прокрутил в голове завтрашний день и понял, что мне нужно постараться уснуть, чтобы выкроить хотя бы часов пять сна.

Подтянул бурку до подбородка и повернулся на бок, устраиваясь так, чтобы сразу вскочить, если что.

Прислушался к себе. Мозг от перенапряжения и правда устал за эти сумасшедшие сутки.

Я закрыл глаза и попытался успокоить дыхание. В голове мелькнула Настя — как она смеялась и радовалась на ярмарке, словно маленькая девчонка.

Завтра. Все будет завтра.