Казачонок 1861. Том 5

Глава 7 Отряд, говоришь?

Мишка Колесо стоял и сверлил меня взглядом. Длилось это недолго: он быстро срисовал диспозицию и наличие в станичной харчевне совсем уж нежелательных для себя элементов.

Поначалу рука у него автоматически скользнула в распахнутый еще при входе полушубок, но в сообразительности ему не откажешь.

Палить в харчевне, где за столом сидит штабс-капитан, а у окна — еще и пятерка непонятных офицеров, надо быть шизофреником или самоубийцей.

Мишка еще секунду постоял, будто решая, стоит ли хвататься за оружие или… Взгляд его еще раз соскользнул вправо — на стол с пятью офицерами. Выражение лица поменялось. Это был не страх, а холодный расчет и привычка быстро принимать решения. Чутье у него было — этого не отнять.

Он резко убрал руку из-под полы, будто и не собирался доставать пистоль. Как раз в этот момент мимо прошмыгнул половой с подносом — какие-то закуски и графин водки нес.

Мишка мотнул ему головой, мол, потом, попозжа зайдем, передумали. Буркнул что-то своим архаровцам и развернулся к выходу.

А вот это уже в мои планы не входило. Я сразу понял: если сейчас этот ублюдок выскочит за дверь, то мы его в очередной раз упустим. И следующая встреча для меня может оказаться куда менее удобной. Эта сволочь не сегодня, так завтра снова всплывет рядом с Настей — или, не дай Бог, в Волынской.

Афанасьев сидел спиной ко входу, задумавшись о сказанном мной ранее, и даже не успел голову поднять.

Мишка уже удалялся, споро пошел, не оглядываясь.

Я выхватил револьвер из нагрудной кобуры и, быстро прицелившись в правую ногу, чуть ниже колена, нажал на спуск. Получилось так, что стрелял я поверх плеча Афанасьева, пришлось даже чуть привстать.

Палить в харчевне — идея так себе, но хуже было бы снова упустить этого варнака.

Выстрел в замкнутом помещении жахнул оглушительно.

Мишка Колесо, уже набравший скорость и переступавший порог, дернулся, взревел, схватился за ногу и вывалился из дверного проема на улицу.

Облако дыма от выстрела повисло под низким потолком, не собираясь выветриваться. Это тебе не на улице дымарем палить — в помещении совсем другая история.

Афанасьев подскочил так, что стул под ним рухнул назад с грохотом. Рука уже тянулась к револьверу, сам он разворачивался к выходу.

— Что за… — начал он, но осекся, увидев распахнутую дверь и силуэт, корчащийся в проеме.

Настя дернулась, собираясь вскочить, но я схватил ее за плечи и рывком потянул на пол, за край стола. Стол тут же перевернули на бок, прикрыв девушку.

— Лежи, не вставай, пока не скажу! — рявкнул я ей почти в ухо и сам пригнулся, ожидая ответного огня.

За столом у окна офицеры вскочили, словно по команде. Только оружие у них оказалось где угодно, но не в руках.

Один судорожно расстегивал кобуру, другой потянулся к шинели и выругался. Я снова посмотрел на дверь.

— Батюшки… — выдохнул кто-то хрипло со стороны офицеров, и это прозвучало комично.

Но сейчас было не до смеха. Как пить дать: подельники Колеса начнут палить в открытую дверь или по окнам, и, если у каждого по револьверу, жертв не избежать.

Я глянул на полового, который пятился к печи, и одним броском оказался рядом. В это время дверь уже сама начала закрываться.

— Есть другой выход? С кухни? — коротко спросил я.

Он беззвучно открыл рот, и я, не дожидаясь, пока он очухается, ухватил его за рукав и потащил к кухне. Небольшая дружеская оплеуха и петровский загиб на великом и могучем сделали свое дело — он зашевелился.

— Показывай! Живо!

На ходу я встретился взглядом с Афанасьевым. Он стоял у перевернутого стола, направляя ствол в сторону двери. Я кивнул ему: мол, знаю, что делаю. Он ответил тем же — без слов.

Мы с половым проскочили мимо печи и нырнули на кухню. Запахи тут стояли разнообразные, половой, чертяка, до кучи споткнулся и опрокинул ведро с помоями — теперь еще и завоняло знатно. Дородная баба в замызганном переднике выдала приличный набор ругательств.

Наконец я увидел дверь, толкнул ее и выскочил в небольшой тамбур, а уже из него — на улицу. Сориентировался и рванул узкой дорожкой между харчевней и дровяным сараем, прижимаясь к стене.

Буквально за пару мгновений добежал до угла, за которым начинался двор и основной вход. Еще не повернул, но уже услышал ругательства и звериное мычание Колеса.

Я выглянул.

У самых дверей, на крыльце, стоял один из варнаков с револьвером в руке, прижимаясь к стене. Он держал на прицеле вход, готовый стрелять по всем, кто высунется.

Шагах в пяти от него второй пытался подсадить Мишку Колесо в седло. И надо сказать, получалось у них недурно. Дай этим упырям еще пару минут — и уйдут в закат. Или куда там такие засранцы обычно тикают.

— Эй, утырки! — крикнул я громко, пригнувшись и высунувшись из-за угла.

Варнак у двери дернулся и начал разворачиваться. Я выстрелил, целя в руку с револьвером.

Оружие выпало на снег, самого его развернуло почти вокруг своей оси, и, схватившись за простреленную клешню, он стал сползать по стене.

В тот же миг входная дверь харчевни распахнулась, и в проем выглянул Андрей Палыч с револьвером.

Подельник Колеса, еще толком не придя в себя, увидел его и попытался тянуться к лежащему рядом револьверу левой рукой, за что получил от штабс-капитана сапогом по физиономии.

Варнак, который подсаживал Мишку на коня, после выстрела и вскрика товарища на миг растерялся, и Колесо, почти забравшийся в седло, полетел вниз прямо на своего помощника, опрокинув того своим весом.

Я подскочил и с разбега впечатал носок сапога в поднимающуюся из снега голову.

Послышался мат и рычание Мишки. Он пытался подняться, но у него ни черта не выходило.

А я стоял рядом и глубоко дышал. Адреналина хапнул прилично, но, похоже, никто из «наших» особо не пострадал, и к тому же мы с Афанасьевым схомутали одного из главных моих недругов.

У этого паршивца ко мне были счеты не только из-за шашки, за которую ему звенящей монетой платили. Имелись и личные — из-за Студеного. Сизарь перед смертью говорил, что они чуть ли не побратимами друг другу приходились. А я, выходит, отправил Студеного кайлом махать в холодные да голодные края.

Я перевел взгляд на Афанасьева. Он стоял, контролируя происходящее, и тоже дышал тяжело — видно, не одному мне сегодня напрягаться пришлось.

Из харчевни в этот момент вылетел офицер с револьвером в правой руке и криком:

— Не уйдешь!

Выскочил он лихо, и сцена могла бы быть эпичной, если б он не споткнулся о ногу лежащего варнака.

Что там у него в голове вертелось — не знаю. Может, решил, что его самого супостаты схватили, но отбиваться намерен был до последнего. Начал с того, что нажал на спусковой крючок.

Раздался выстрел — и Афанасьев, дернувшись, пошатнулся. Я увидел, как пуля задела его левую руку: рукав кителя быстро начал темнеть от крови.

— Твою за ногу, Васечкин! Какого лешего⁈ — выругался Андрей Палыч.

А мне, глядя на эту картину, только и оставалось мысленно сделать жест «рука-лицо», когда я узнал в стрелке того самого подпоручика, что не так давно задирал меня в харчевне.

К счастью, пуля прошла вскользь, оставив длинную, но не смертельную борозду. Палыч отделался легким испугом, перевязанной рукой и испорченной формой. Ну и Бог с ним — до свадьбы заживет.

Я только успел подумать, что все — отстрелялись, — как со стороны улицы послышался топот копыт и возгласы.

Почти сразу из-за угла вылетел дежурный разъезд: пятеро казаков и впереди урядник с нагайкой на запястье.

— Эй! Кто палил⁈ — гаркнул он, с высоты седла оглядывая непотребство во дворе: кровь на снегу, раненые, растянувшийся у входа в харчевню Васечкин.

Я поднял руку, чтобы урядник не дернулся раньше времени.

— Свои, братцы! — крикнул я. — Супостатам уйти не дали!

Он, присмотревшись ко мне, расплылся в улыбке.

— Любо! Ты чей такой будешь, казачонок?

— Григорий Прохоров, я из станицы Волынская, — ответил я, уже спокойнее, продолжая восстанавливать дыхание.

— Ишь, как тебя далече занесло, — хмыкнул он. — Я урядник Самсонов, Егор Кузьмич, — представился, подбоченившись в седле. — За порядком нынче блюдем.

— Дык, Егор Кузьмич, — кивнул я, — по делам проездом у вас. Да вон, — показал на Мишу Колесо, лежащего в снегу, — варнака приметил. Сбежал, когда атаман Горячеводской Клюев Степан Игнатьевич облаву на их малину делал. Вот и не дали мы ему тикать — со штабс-капитаном.

Урядник перевел взгляд на Андрея Павловича, зажимающего раненую руку.

— Здравия желаю, ваш бродь! — приосанился Самсонов, а за ним и его казаки.

— Все так, все так, — поморщился Афанасьев. — Помогите, братцы, этих супостатов связать да пока в харчевню затащить, а то, не ровен час, кровью истекут — кому потом кайлом махать?

— Дык это мы запросто! — улыбнулся Самсонов.

Он гаркнул своим, и те сразу зашевелились. Сам Егор Кузьмич слез с коня и подошел к Афанасьеву — о чем-то спрашивать, но я уже не прислушивался.

Достал будто бы из-за пазухи фляжку с горячим чаем, приложился. Потом подошел к Палычу глянуть ранение. Он сперва дернулся, будто хотел отмахнуться, но все же протянул мне руку.

Царапина оказалась длинная, косая, по предплечью. Кровь сочилась, словно при ножевом. Не смертельно, но шибко неприятно.

Я вынул из кармана полоску ткани — таких у меня в хранилище заготовлено с запасом — и перевязал прямо поверх рукава.

— Нормально, — сказал я. — Царапина. Кровь, кажись, остановил. Сейчас с этими, — кивнул на валяющихся варнаков, — сладим, и обработаем вас по-людски. Заразу заносить не стоит.

— Урядник! — крикнул Андрей Палыч. — Двух казаков к дверям поставь и никого внутрь не пускать.

— Есть! — кивнул Самсонов.

Варнаков с наспех перетянутыми ранами потащили внутрь харчевни. Благо там, кроме нас да пятерки офицеров, больше никого не было.

Из переулка уже потянулись станичники — пацаны, бабы, казаки при оружии. Событие не из рядовых, так что любопытных, зевак и просто неравнодушных хватало. На выстрел люди собираются, как мотыльки на свет.

— Не подходи близко! — громко рявкнул урядник. — Все уже сладилось, помощь не потребна!

Не все послушались, конечно. Кто-то развернулся и пошел по своим делам, кто-то остановился на почтительном расстоянии и таращился, кто-то шептался:

— Варнаков взяли…

— Кого? Колесо?

— Да ладно…

А Колесо все еще лежал на боку, прижавшись щекой к снегу, и смотрел на меня снизу вверх, прожигая взглядом.

Я присел рядом и проверил ногу.

Кровь сочилась, похоже, пуля навылет прошла, прошив икру. Кость не задела — я выдохнул с облегчением. Живой этот субчик куда полезнее мертвого.

— Сейчас перетянем, — сказал я буднично. — Лежи спокойно, не дергайся.

— Пшел… — прошипел он.

Я молча положил ладонь ему на плечо и придавил к снегу. Обыскал, вытащил нож из ножен на поясе и засапожник, уже в крови — натекло в сапог, пока он на коня карабкался.

Офицеры, высыпавшие во двор, тоже окончательно очухались, моментально протрезвев. Один принялся перетягивать Колесу рану — надо сказать, довольно умело.

Варнак зашипел от боли, когда стянули посильнее.

— Терпи, пес, — буркнул я.

Даже подпоручик Васечкин полез помогать, но Афанасьев одарил его таким взглядом, что тот мгновенно опустил голову.

Собрали три револьвера, ножи, засапожники. У Колеса еще какой-то махонький пистоль выудили — видать, держал как оружие последнего шанса.

Мы с Андреем Палычем стояли в пострадавшей харчевне с кружками сбитня — по моей просьбе половой мигом организовал — и смотрели на связанных варнаков, когда дверь отворилась и на пороге появился казак лет сорока пяти: крепкий, широкий в плечах, гладко выбритый, с шикарными усами.

Он окинул помещение взглядом и остановился на Афанасьеве.

— Доброго здравия, господин штабс-капитан! — громко сказал он.

Афанасьев повернулся к нему:

— И тебе поздорову, Максим Петрович, — ответил.

Я шагнул навстречу атаману.

— Здорово дневали, Максим Петрович! — сказал я.

Атаман посмотрел на меня, секунду помолчал, уголком рта дернул, будто вспомнил что-то свое, и подмигнул:

— Слава Богу, еще не садились, — ответил он.

Настя, перепуганная, стояла рядом, теребя руками подол.

— Это кто тут у вас такой шибко резвый? — атаман кивнул на лавку. — Что в станице нашей стрельбу учинил?

— Лихие люди, отметились и в Пятигорске, и в Ставрополе, — сказал я. — Вот и сюда добрались проездом, да тут их дорожка и кончилась.

Атаман хмыкнул:

— От оно, значится, как… — протянул он и повернулся к штабс-капитану. — Казаков с урядником Самсоновым к тебе приставлю покуда, авось пригодятся. А коли надобно, и в Ставрополь али Пятигорск сопроводят.

— Благодарствую, — ответил Андрей Палыч.

Наконец основная кутерьма с Колесом и его прихлебателями была улажена. Выходило, что его послали за нами в догон. Может, конечно, и сам сподобился, ища мести, но это маловероятно.

Шанс, что где-то рядом болтается еще одна подобная группа, никуда не делся. Только думается, он невелик, и если встретимся, то уже ближе к Пятигорску — или уж в самой станице. Пока до Ставрополя дойдет весть, что Колесо повязали, пока там сообразят и решат, как реагировать, времени пройдет немало.

Я глянул на Настю.

Она стояла рядом, все еще испуганная после всего случившегося. Глаза красные и усталые, пальцы нервно теребят подол.

— Все, — тихо сказал я ей. — Это они и были, наши загонщики.

Она моргнула, слегка приоткрыв рот.

— Теперь хоть на какое-то время можно выдохнуть, — добавил я. — Колесо здесь. Надеюсь, после допросов ему одна дорога — на каторгу. Да и того Шнайдера, по чьему приказу тебя похитили, теперь попробуют взять. Выйдет или нет — не ведаю, но пытаться будут.

Настя выдохнула, плечи чуть опустились. Я наклонился ближе, чтобы слышала только она:

— Но ты все равно без меня ни шагу. Поняла?

Она кивнула.

Я поймал полового, который все еще ходил кругами и делал вид, что занят чем-то важным. Увидел меня, почесал затылок — видать, оплеуху я все же не совсем рассчитал, когда приводил его в чувство.

— Комната нужна. Две, — сказал я. — Для барышни одна и для меня. Лучше, если рядом будут.

Половой закивал слишком часто.

— И баньку к вечеру организуй, — добавил я. — Потом скажешь, сколько за все должен.

Он даже обрадовался, что может заняться привычным делом, засуетился, убежал, вскоре вернулся и предложил проводить в комнаты. Я отправил с ним Настю, чтобы она поскорее пришла в себя, а сам остался дела свои доделать.

В дверях показался мальчишка, тот самый, что получил от меня пятачок за лошадей. Он огляделся и шмыгнул носом.

— Подь сюды! Как звать тебя, малец? — окликнул я его.

— Дык, Мишка я!

— Мишка… — улыбнулся я. — Многовато на сегодня косолапых, но что уж теперь. Слухай, Миш, до коваля сбегай вашего, узнай, когда Звездочку перековать смогут да сколько возьмут. Я поутру уезжаю, время, кажись, есть. Коли успеют — сведи Звездочку к нему.

— Сделаю! — обрадовался малец и рванул к выходу.

Раз уж на ночь остаемся — чего тянуть.

Афанасьев тем временем еще о чем-то рядил с атаманом. Тот слушал, кивал, редкими басовитыми фразами отвечал ему.

Варнаки сидели тут же, на лавке, под присмотром урядника Самсонова и его казаков, которые устроились за столом напротив. Службу несли справно.

Офицеры тоже окончательно пришли в себя. Уже не метались, не суетились, а держались настороженно и тихо — словно их подменили.

— Любо, братцы, — ухмыльнулся Самсонов. — Легко отделались, а ведь эти могли и пострелять кого. Вон у господина штабс-капитана лишь рана худая, да Бог даст — быстро заживет.

Я заметил лицо Васечкина: он тоже услышал урядника и снова опустил глаза, чувствуя свою вину. Ну да, пьяному море по колено — может, в следующий раз башкой думать станет.

Я дождался, пока атаман отойдет к Самсонову, и подошел к Афанасьеву.

— Андрей Палыч, нам бы погуторить в тишине, — сказал я. — Я комнату снял, ночуем здесь. А поутру двинем в Пятигорск.

Он посмотрел на меня внимательно, пощупал перевязанную руку.

— Ну, пойдем, — коротко сказал он.

Поднялись по скрипучей лестнице. Комнатка была маленькая, окно затянуто инеем, света пропускало мало, на столе горел огарок свечи. Я сел на топчан, Афанасьев — напротив, на табурет, придерживая раненую руку на перевязи.

— Ну, выкладывай, — сказал он.

Я вдохнул, выдохнул — и начал.

Рассказ занял немало времени. Я начал издалека — с Жирновского, нашедшего покой в ущелье. Рассказал про письмо, найденное у него, с фамилией Рычихин — и куда важнее, про его содержание.

Потом пересказал легенду о том, как мой пращур Алексей Прохоров имел выучеников, мастеров, а после его гибели в 1709 году те разошлись по всей нашей необъятной родине. И были у него самого и у выучеников шашки особые.

Достал обе свои шашки — будто из-под накидки топчана — и показал клеймо на них Андрею Палычу.

— Вот теперь, Андрей Палыч, эти супостаты охоту ведут на меня. Из-за моих родовых шашек.

— И историки те туда же? — спросил штабс-капитан.

— Угу. Они же в станицу прибыли с одной-единственной целью. До легенд местных да до наших традиций дела им не было. Ни одного старика не поспрошали. Им только шашку мою подавай, — я глотнул воды из кружки. — А когда я их вежливо в путешествие отправил…

— В какое еще путешествие? — приподнял правую бровь Палыч.

— В срамное место я их направил, со всеми их хотелками. По крайней мере, именно так они мой отказ поняли.

Штабс-капитан уставился на меня, а потом расхохотался. Так, что даже раненая рука у него заходила ходуном; он поморщился и чуть притих, продолжая тихо хмыкать.

Я тоже улыбнулся. Смех жизнь продлевает, а при такой жизни, когда на каждом углу не понос, так золотуха, а там гляди — и голову оторвать могут, — любой смех еще и хорошее лекарство.

Потом я рассказал, как в Пятигорске эти бармалеи срисовали мои влюбленные взгляды в сторону Насти, как ради шашки устроили замятню на ярмарке с жертвами — и как в толчее умыкнули девушку.

— Вот ублюдки, — тихо сказал Афанасьев. — Слышал, там двоих затоптали насмерть, а у кого переломы, у кого зубы выбиты — не счесть. Дело о волнении уже до генерал-губернатора дошло. Сейчас полицмейстера Пятигорского песочат — и в хвост, и в гриву.

— Ну, коли пропесочат — так и поделом, — хмыкнул я. — Они же сами с варнаками сюсюкаются. Может, не сам полицмейстер, но подчиненные его уж точно. А, как известно, рыба гниет с головы.

— С головы, говоришь… — хмыкнул штабс-капитан.

— Угу, именно. Вам ли не знать.

— Да знаю я, Гриша, знаю, — махнул он рукой. — Да вот поделать могу далеко не все. У меня руки связаны. Вон этого же Мишку Колеса надо допросить, а если не успею, больше седмицы жизни ему не даю — придавят в холодной мигом, если в полицию отправят. Слишком много он о темных делах знает.

— Это да… — протянул я.

— Тоже мыслю, что в деле этом Рубанский замешан, — продолжил он. — Да только пока не дотянуться. Лагутина, вон, недавно в Петербург отправил, да только сдвинется ли там что — Бог весть. У графа этого связи там, — он показал вверх, — крепкие. Но мы еще поглядим, чья возьмет, — подмигнул он мне.

Я вздохнул, понимая весь абсурд хитросплетений наверху. Размер кошелька и наличие связей сейчас определяют, насколько далеко тот или иной подонок может зайти в своих непотребствах. А повлиять на это я пока не в силах, да и ломиться в политику или по карьерной лестнице вверх мне, честно говоря, не уперлось.

— Так, может, мы без разрешений… этот вопрос решим? — осторожно сказал я.

— Какой вопрос, Гриша? — напрягся Афанасьев.

— С Рубанским. Хлоп — и нету злодея. И мне гадить не будет, и государству нашему богоспасаемому вред причинять перестанет.

Афанасьев, явно не ожидавший от меня таких методов решения вопросов, даже слегка дернулся и поморщился.

— Ты это, Григорий, брось. И разговор этот из башки выкинь. Не слыхал я этого от тебя. Понял?

— Понял, понял… — вздохнул я.

— Говоришь, у тебя три шашки пращура имеются, и еще одна у этого…

— Семена Феофановича, — подсказал я.

— Семена Феофановича, — повторил по слогам Афанасьев, задумавшись. — И чего ты делать с ними собрался?

— Дык чего с оружием делать? — улыбнулся я. — Врага бить, службу нести — то ведомо. Вон одну, думаю, кому из молодых дать, когда выучится и тягу к шашке проявит. Есть у меня мысль одна, да времени все не хватало. Сейгод по весне мы с Яковом Михалычем пластунскую науку изучать собрались. Учебная команда у нас и так имеется, да он меня отдельно учить станет — я же еще в возраст не вошел, ждать мне того года три надо. А потом уж учиться да к службе готовиться, как положено.

Я на миг задумался и продолжил:

— Так вот, думал я мальцов подобрать — годков по тринадцать-четырнадцать, как сам я, — дюжину примерно. И тренировать их. Глядишь, как подрастем — десяток добрый получится. Вон я Проню Бурсака нашего гоняю — так он уже многим фору даст и на кулачках, и в рубке.

— Отряд, значит, — глянул на меня Афанасьев и лукаво улыбнулся.

По этой улыбке я понял, что штабс-капитан уже удумал что-то этакое. И, как показало будущее, это понимание посетило мою голову не просто так.