Казачонок 1861. Том 5

Глава 19 Волк на пяте

Этим утром я проснулся раньше всех. Только бабушка Аслана да Марья Тихоновна поднялись еще затемно. А вот мой джигит, с которым мы сегодня делили один тюфяк в углу, все еще посапывал своим длинным горбатым носом.

Я не спеша выбрался, подхватил сложенную у изголовья одежду, сапоги и на цыпочках двинулся к дверям.

— Гриша, ты пошто так рано встал, спал бы еще да спал. Дорога-то у вас длинная была, как-никак, — тихо спросила баба Поля на крыльце, где я как раз вбивал ноги в сапоги.

— Что-то не спится, Поллинария Георгиевна, — улыбнулся я. — Прогуляться хочу, воздухом с утра подышать да размяться в тишине.

Она стояла на крыльце в платке, в руках держала ведерко с колодезной водой.

— Ох и чудной ты, Гриша, — проворчала она.

— Да я выспался уже, — пожал я плечами. — Если Сашка проснется, пока меня не будет, скажите, чтоб не терял. Я часа через два вернусь, вокруг станицы пробегусь.

Она аж плечами дернула.

— Чаво это тебе бегать приспичило в рань такую, али гонит кто?

Я хмыкнул и потянулся.

— Привычка. Мы с Сашкой в Волынской каждый день бегаем. Очень, знаете, сил прибавляет и голова потом ясная.

Баба Поля внимательно следила, как я расправляю черкеску, затягиваю ремень. И тут она охнула.

— Что такое? — поднял я голову.

Она не ответила, только уставилась на мои ножны. Я сразу понял, отчего она так всполошилась: когда поправлялся, машинально вытащил шашку на два пальца, привычное для меня движение, сам не заметил.

Старушка сглотнула, обернулась через плечо, будто проверяя, не стоит ли кто за воротами. Утро было тихое, станичная улица пустая, лишь где-то лениво тявкнула собака.

— Погоди-погоди… — сказала она уже совсем другим голосом. — Вот оно как… А ну-ка… — шагнула ближе, вгляделась в ножны. — Пойдем-ка, поговорить надо нам с тобой, Гриша.

Я нахмурился.

— Сейчас? Я ж…

— Сейчас-сейчас, — отрезала она. — Побегать ты всегда успеешь, а вот разговор… — кивнула на шашку.

В глазах у нее мелькнуло что-то странное, не то тревога, не то радость. Эмоции яркие, но старушка спрятала их под маской.

— Пойдем на задний двор, — добавила она. — Там тихо, пока все не поднялись.

Мы обошли курень, баба Поля кивнула на лавку у загона с овцами, и сама тяжело опустилась, поправив платок. Животные, услышав шаги, заблеяли, требуя внимания. Я примостился рядом.

Она какое-то время молчала, разглядывая меня так, словно видела впервые.

— Прохоров, говоришь? — наконец спросила.

— Ага, — кивнул я. — Именно так.

Баба Поля чуть прищурилась.

— Как ты в первый раз фамилию сказал, я еще тогда подумала… фамилия-то твоя не особливо редкая, на Руси-матушке таких немало имеется. Понятно, не как Ивановых да Сидоровых, но все ж…

Я только пожал плечами.

— Скажи-ка ты мне, милок… был ли у тебя в пращурах такой казак, как Алексей Прохоров?

Я удивленно глянул на нее. Никакой угрозы не чувствовал, наоборот, только тепло и забота. Скрывать смысла не видел.

— Был, Поллинария Георгиевна, — честно ответил я. — Пращур мой, Прохоров Алексей, погиб, насколько мне известно, в тысяча семьсот девятом под Полтавой, когда Петр Алексеевич шведа воевал.

Она медленно кивнула.

— Дай-ка руку твою, Гриша.

Я протянул левую. Баба Поля улыбнулась краешком губ и даже тихонько хохотнула:

— Другую, Гриша. Я хоть и старая, да не дура.

Я понял, что она хочет увидеть, и протянул правую.

Старушка задержала взгляд на моем запястье и тяжело вздохнула.

— Вот оно что… батюшки… — прошептала. — А я-то уж думала…

Она уставилась на три точки, о которых я сам знал куда меньше, чем хотелось бы.

— Давно это у тебя, Гриша? — она ткнула пальцем в запястье.

Я пожал плечами, изображая, будто вопрос меня особенно не удивляет.

— Летом появились, Поллинария Георгиевна.

Она тут же махнула рукой и улыбнулась по-доброму:

— Давай-ка ты меня баба Поля лучше зови. Так и тебе легче, и мне привычно. А то пока «Поллинария Георгиевна» выговоришь, язык сломать можно.

— Хорошо, баба Поля, — кивнул я. — Летом, в июле, кажись.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— А что тогда случилось? Расскажешь?

Я выдохнул.

— Лето то непростое выдалось, — начал я. — Батюшку моего на тракте тогда убили, мы с Георгиевской ярмарки в Пятигорск ехали. Оттуда уж домой держали бы путь.

Баба Поля перекрестилась, но не перебивала.

— Схоронил я его там, — продолжил я. — А потом по тракту в сторону Пятигорска двинулся, да, на мою беду, с графом одним повстречался.

Она чуть напряглась.

— С графом?

— Ага. Жирновский фамилия, — сказал я. — Усадьба у него недалеко от Георгиевска.

Старушка прищурилась, а я коротко, без лишних подробностей, пересказал: как не стал перед ним «шапку ломать», как перехватил кнут, дернул, сбросив индюка напыщенного на дорогу. Как его люди связали меня, привезли в усадьбу, всыпали плетей и подвесили в амбаре, словно подсвинка.

— Бежал я оттудова, — сказал я. — Кое-как выжил, пришлось в лесу отлеживаться, в пещере седмицу провалялся, чуть Богу душу не отдал. Потом уж сам в сторону Волынской направился. А когда дошел, увидел: в станице нашей почитай треть домов выгорела, матушку с сестрицами порубили горцы при набеге, дед в сарае при смерти.

Я поднял запястье, взглянул на точки.

— А эти, баба Поля… я тогда в лесу еще разглядел.

Она молчала, слушая.

— Ежели сказать, что хотите, — продолжил я тихо, — не ходите вокруг да около. Я чувствую, доверять вам могу… как деду Игнату. Не ведаю, отчего, но сердцем чую.

Она некоторое время молчала, собираясь с мыслями. Потом провела морщинистой ладонью по моей руке и кивнула сама себе.

— Помнишь, вчера я вам с Сашкой рассказывала про бабушку свою, Сомову Александру?

— Помню, — кивнул я. — И про щи, и про оборону станицы.

— Вот-вот, — вздохнула баба Поля. — Старенькая она уже была, когда я на свет появилась. Фамилия-то моя в девичестве тоже Сомова была, по батюшке моему.

Она опустила взгляд.

— Отец мой, Ерофей Сомов, — сказала она и сглотнула. — Сгинул в походе, тогда жизнь тут неспокойная была, я малая совсем. Только и осталась от него… шашка родовая, которая ему от отца досталась.

— Шашка? — переспросил я.

— Она самая, — кивнула баба Поля. — По-хорошему ее бы сыну передавать надо было. Да род наш по мужской линии прервался: отец мой последний Сомов был, а сыновей ему Бог не отмерил.

Она сжала губы.

— Вот и дед мой, Иван Сомов, жив тогда еще был. Ему из похода того, откуда батюшка на щите вернулся, шашку принесли. А он, обдумав так и этак, мне ее и передал. Да не просто так, а с наказом, который велел в большой тайне держать.

— И держали? — спросил я.

— Почитай полвека держала, — ответила она. — Ни мужу, ни сыну… — она покосилась в сторону куреня. — Не сказывала, думала, с тайной этой уже и помру. А выходит, не зря берегла.

Она снова посмотрела на мои три точки.

— Что за наказ-то был? — спросил я тихо.

— Рассказал дедушка, — начала она, — что дед его, Сомов Ефим, был учеником одного мастера… Прохорова Алексея.

Я молча кивнул.

— Был у того мастера не один выученик, — продолжала она. — Целый, можно сказать, отряд. Сколько их было, и дед не знал. Да ценили их в войске шибко: воины обоерукие, в сшибке так бились, что пуля их не брала, — она задумалась, вспоминая старый рассказ.

— И сделал тот Алексей Прохоров каждому выученику своему по шашке родовой, — наклонилась ко мне баба Поля. — Все с клеймами диковинными. У кого сокол, у кого медведь, у кого лиса… разные твари Божьи. Почему так? Это дед не знал, и я не ведаю. Только сказывал он, что сила в них особая, не каждому подвластная.

— Вот такая была и шашка у деда моего, Ивана Сомова, — продолжила она. — Он ее моему батюшке передал, да потом она обратно к нему вернулась.

Баба Поля тяжело вздохнула.

— И велел он мне… — она подняла на меня взгляд. — Сыскать, коли удастся, потомков Алексея Прохорова. И если уверена буду, что нашла, шашку им вернуть. «Неважно, — сказал, — за кого замуж выйдешь, в своем роду шашку не оставляй. Потребно Прохоровым ее вернуть».

Я смотрел на нее вопросительно.

— Я вчера, как фамилию твою услыхала, задумалась, — призналась баба Поля. — А как шашку увидала — и вовсе… да не смела рот при всех раскрывать.

Она снова ткнула пальцем в мои точки.

— Дед Иван мне тогда сказал: «Опознать наследника Прохорова Алексея сможешь, если у него шашка с клеймом сокола будет, да три точки черные на правой руке. Еще, может статься, птица у него хищная словно ручная, сокол сапсан».

Я невольно улыбнулся и мысленно потянулся к Хану. Он у Каратаевых пока не показывался, я не хотел привлекать лишнего внимания такой диковинкой. Сокол отозвался сразу, получив команду, направился ко мне.

Баба Поля еще что-то рассказывала, но договорить не успела. Она ахнула, когда в двух шагах от нас на чурбак сел Хан, расправив крылья и нахохлившись.

Я протянул ему кусочек мяса, и он тут же принялся его с аппетитом лопать.

— Вот оно что… — протянула баба Поля и прикрыла рот ладонью.

Сокол сидел на чурбаке, важно нахохлившись, глянул на нас одним глазом и снова занялся мясом, будто ему до наших разговоров и дела нет.

— Ну, теперь точно не сомневаюсь, — выдохнула старушка и посерьезнела. — Жди здесь, Гриша, никуда не уходи.

Она вскочила так, будто ей не шестьдесят с хвостиком, а семнадцать, и почти бегом понеслась к сараю, где у Каратаевых хранился всякий сельхозинвентарь.

Я остался ждать, как велено. Хан, расправившись с мясом, перепрыгнул на лавку, еще раз напомнил взглядом, что его можно погладить. Я провел ладонью по перьям, а он довольно что-то прощебетал в ответ.

Минут через пять послышался скрип двери сарая. Баба Поля появилась с узлом в руках. Мы тут же принялись его разворачивать. Завернуто было мудрено: несколько слоев холстины, верхний даже дегтем промазан для сохранности, все перемотано бечевкой. Верхний слой я аккуратно срезал ножом.

— Вот, Гриша, — сказала она и села рядом. Хан, увидев, что мясом тут не пахнет, перепрыгнул обратно на чурбак. — Берегла как могла. Последние лет десять в сарае хранила. Егорка-то наш еще тот сорванец был, особенно по малолетству, вот я эту шашку от него и прятала, — она провела ладонью по ножнам. — Раз в год доставала, проветривала, ножны маслицем смазывала, а то кожа давно бы рассохлась. Потом опять в сухую холстину заворачивала.

Я кивнул и взял в руки ножны. Темная кожа, местами потертые металлические накладки, но без ржавчины. Осторожно взялся за рукоять и чуть потянул клинок. Сталь тускло блеснула. Я уставился на пяту клинка, туда, где на моей шашке выбито клеймо сокола.

Здесь клеймо было другим: небольшой, но четкий волчий профиль с приоткрытой пастью. Невольно вспомнилась недавняя ночная встреча с такой зверюгой, когда Машку в лесу искал.

— Волк…

— Вот, здесь не сокол, как у тебя, — кивнула баба Поля. — Дед и говорил: это «Сомовская» шашка. И коли наш род по мужской линии оборвался, вернуться она должна туда, откуда пришла, чтобы новый достойный хозяин нашелся.

Я еще раз глянул на клинок.

Он отличался от моего — изгиб чуть иной, рукоять грубее, хват шире, будто под руку покрупнее рассчитана. Но «родство» чувствовалось все равно, словно вышла она от того же мастера, что и моя.

Баба Поля резко накрыла мою руку своей.

— Убирай, Гриша, — сказала твердо. — Увози ее, я обещание деду данное исполнила, а дальше ты хозяин, тебе решать, что с ней делать. Вижу, для дурного ты ее пользовать не станешь, на то и надеюсь.

— Спаси Христос, баба Поля, — сказал я и перекрестился. — Много я пока не знаю из того, что ты мне поведала, но кое-что уже понимаю. Обещаю: оружие это попадет в руки достойного воина, который с честью будет стоять за Отечество наше.

Поллинария Георгиевна вздохнула еще раз, перекрестила меня и ушла в дом, оставив со своими мыслями. Хан снова переместился ко мне, получил еще кусочек мяса и занялся своим любимым делом.

А я убрал шашку с клеймом волка в свой сундук-хранилище и задумался.

Вполне возможно, именно в этом и есть мое предназначение: собрать шашки, что были у выучеников Алексея Прохорова, пращура моего, и найти для них достойных владельцев. Может, Господь и ведет меня к чему-то важному, чего я пока сам не понимаю. Может, отряд, который Андрей Павлович предлагал мне создать под своим покровительством, — это отражение того самого отряда Алексея, погибшего полтора века назад.

Вопросов пока больше, чем ответов. Но, может быть, когда-нибудь удастся разгадать эти загадки и понять, какая была цель у того умирающего старика в Волынской двадцать первого века, который первый назвал меня Гришкой и оправил в это время столь удивительным образом.

— Ты чего тут расселся, Гриша? — тихо спросил Аслан, подходя со спины и хлопнув меня по плечу.

— Здорово ночевал, джигит? — буркнул я, оборачиваясь. — Выспался?

Аслан зевнул, потер глаза и прищурился.

— Слава Богу… Ты чего в рань такую вскочил-то?

— Так ты храпел всю ночь, как медведь, да локтями толкал, — ухмыльнулся я.

— Да ну тебя! — фыркнул он. — Это ты ворочался, будто снилась тебе дивчина какая.

— Скажешь тоже, — хмыкнул я. — Вот буду я бок о бок с джигитом спать и дивчину представлять, ага.

Аслан махнул рукой, расхохотался:

— Пойдем, баба Поля спрашивала, где ты шастаешь.

— Погоди, Аслан, разговор есть. — Сказал я уже серьезно.

— Выходит, друг мой, что баба Поля последняя осталась в роду Сомовых. Она хоть и носит фамилию Каратаевых, но то по мужу. А еще, Аслан, оказалось, что пращур Поллинарии Георгиевны был выучеником моего пращура Алексея Прохорова. А в тебе как ни крути четверть крови рода Сомовых да течет, и вот я подумал, может быть тебе продолжить род этот славный.

Аслан что-то было хотел сказать, но я поднял руку.

— Подожди, я же не стою на том, а подумать предлагаю тебе. Да, отца ты любил, но ведь по сути дела род Муратовых тебя не принял. По-другому бы братоубийством заниматься твои родственники и не помышляли. И как по мне, так никакого урона чести, что ты возьмешь себе фамилию своей новообретенной бабушки нет. Только лишь дело большое сделаешь, не дашь угаснуть древнему роду казачьему. Не говори мне ничего сейчас, подумай, тебе решение то самому принять надобно и без давления со стороны. А коли так решишь, то подойди сам к бабе Поле для соизволения ее в том спроси. А она сама атаману скажет, и он уже для Гаврилы Трофимыча бумаги нужные выправит. Возможно еще с сыном Иваном им совет держать придется, но это уже их семейные дела.

Я, не дожидаясь ответа друга, поднялся, поправил черкеску, бросил взгляд на Хана, послав ему образ: мол, лети, гуляй в свое удовольствие, пока я занят. Сокол ждать не стал, мы не успели сделать и пары шагов, как он взмыл вверх, набирая высоту.

Уже в сенях запахло чем-то вкусным. В горнице Марья Тихоновна как раз ставила на стол большущий чугунок, из которого валил густой пар.

— Идите-идите, родственнички! — улыбнулась она. — Садитесь, пока каша не остыла.

Мы сели. Все семейство Каратаевых было в сборе. Кашу споро разложили по мискам, сдобрили постным маслицем, и принялись за трапезу. Ложки дружно застучали по краям. Дуняша нет-нет да и бросала на меня любопытные взгляды.

Я отмахнулся мысленно: крутить в Наурской любовь, да еще в свои тринадцать, такое пока точно не в моих планах.

Чай был сегодня не китайский черный, а какой-то местный сбор, по словам бабы Поли, по ее собственному рецепту: от кучи хворей помогает.

— Ну, хлопцы, — сказал Иван, убирая ложку. — Поели? Теперь можно и делами заняться. В правление нам с вами пора. Атаман Савельев велел после завтрака у него быть.

Егор, поправляя бешмет и накидывая черкеску, буркнул:

— Да успеем, батя. Дмитрий Иванович с понятием, знает, что гости у нас с дальней дороги.

— Сказано вовремя — значит, вовремя, — отрезал Иван. — Я, между прочим, слово дал, что без задержек будем. А Каратаевы зря языком не треплют, ты уж запомни это крепко на крепко, сынок.

Я кивнул. Баба Поля, поймав мой взгляд, улыбнулась уголком рта и слегка подмигнула.

Станица уже просыпалась. В Наурской при тесной застройке старой части это чувствовалось особенно. Тут и там хлопали калитки, мычал скот, лаяли собаки. Кто-то вез сено на телеге.

Мы прошли пару дворов и свернули к дому урядника. Курень у Харитона Сидорыча был добротный, и порядок во дворе такой, что сразу видно: хозяйка рукастая да не ленивая. Сам урядник, по рассказам Егора, почти всегда в разъездах.

Штолин уже ждал нас на крыльце, махнул рукой и двинул навстречу, на ходу поправляя черкеску.

— Ну, здравы будьте, гости станицы Наурской, — улыбнулся он. — Иван, Егор, — кивнул Каратаевым.

До станичного правления дошли быстро по широкой улице. У крыльца топтались станичники, что-то бурно обсуждая.

Здание было похоже на Волынское правление: пахло свежей бумагой, чернилами, оружейным маслом и табаком.

Штолин поздоровался с писарем, зашел в отдельную дверь и почти сразу позвал нас.

Атаман Савельев сидел за широким столом у окна. Дмитрий Иванович жилистый, усатый казак лет сорока пяти, с цепким, пронзительным взглядом. От такого сразу чувствуется, что тебя читают насквозь, как открытую книгу, еще до того, как ты рот успел открыть.

— Здорово ночевали, Дмитрий Иванович, — первым поздоровался Иван Каратаев.

— Слава Богу, Иван, — кивнул атаман. — И гости волынские, вам тоже поздорову. Присаживайтесь, в ногах правды нет. Эти хлопцы, стало быть, и есть Прохоров и Муратов из Волынской?

— Доброго здравия, Дмитрий Иванович, — сказал Аслан. — Я Александр Муратов, а это Прохоров Григорий. Прибыли с родней моей познакомиться, что отыскалась вдруг.

Атаман внимательно глянул сначала на него, потом перевел взгляд на меня.

Я достал конверт, запечатанный сургучом, и подал Савельеву. Он ловко поддел печать, раскрыл письмо от нашего атамана Строева и принялся читать, иногда поднимая глаза то на меня, то на Аслана.

— Ну что ж, — сказал он, отложив письмо, — Гаврила Трофимович племянника твоего хвалит, Иван. Пишет: «Дело за малым — и в войско его примут».

— Так и есть, — кивнул я. — Как вернемся домой, атаман Строев казачий круг обещал собрать, чтобы всем обществом решение принять окончательное. Из полка согласие уже получено.

Савельев кивнул.

— Добре, — постучал пальцем по письму. — Еще Строев просит помочь Александру, — он снова взглянул на Аслана. — Нужна бумага от меня, что семья Каратаевых родича признала, если оно так, конечно. На кругу станичном это ему помочь должно.

Он вопросительно посмотрел на Ивана. Тот улыбнулся во весь рот:

— Наш он, атаман! И баба Поля сразу поняла, и я чувствую — есть в нем кровь Каратаевская. Теперича у нас в Волынской родич будет. И с матушкой мы поговорили, и решили что род Сомовых, который нынче пресекается на Александре, продолжиться должен, потому Иван Дмитриевич, ты уж напиши документы нужные в Волынскую.

— Сделаем, — улыбнулся Савельев. — И еще отметим, как Александр с Григорием отличились при поимке конокрадов. А сам еще к Поллинарии Георгиевне зайду нынче, вопрос с тем чтобы Александр Муратов стал Сомовым больно уж серьезен;

Он поднял глаза на нас, затем перевел взгляд на урядника Штолина.

— От себя благодарность хочу выразить, — продолжил он. — Харитон Сидорович мне сказывал, что ежели бы не вы, разъезд тогда мимо проехал, а супостаты дальше бы свое черное дело творили. Две седмицы эти конокрады по округе шастали, в общей сложности двадцать четыре коня увели. Часть уж к горцам переправили, конечно. Но главное, что теперь их укоротили.

Штолин кивнул, подтверждая слова.

— В Моздоке нынче связного брать должны, — добавил атаман. — Что между барышниками крутился, конокрадам наводки давал да с горцами связь держал. Глядишь, по уму все выйдет, Сеню Кобылу разговорят, чего нового вызнают.

Первого апреля 1861 года поутру мы покинули станицу Наурскую, прогостив в ней в общей сложности три дня.

За это время родственные связи между Асланом и Каратаевыми сильно окрепли. Баба Поля ворчала на него так, будто с пеленок растила, не делая разницы между ним и прочими внуками. То за ворот дернет, чтобы спину держал прямо, то по лбу легонько щелкнет за какую-нибудь мелочь. А то посадит рядом и начинает рассказывать о своей Аннушке в юности.

Все было с такой теплотой, что Аслан прямо млел от этого внимания.

К имени «Сашка» от родных да соседей он уже привык. Мы всей гурьбой сходили в церковь; нам провели экскурсию по станице, показали достопримечательности. С Егором поднялись на Андреевский курган, посмотрели на тот самый камень и на вид Наурской, что открывался с вершины.

Если Шаббас-Гирей действительно ставил здесь свою ставку больше века назад, то место он выбрал с умом.

С Егором мы за эти дни и вовсе успели сдружиться, можно сказать. Он годами чуть младше Аслана и постоянно рассказывал брату, как после свадьбы жить собирается, где курень ставить.

Вчера Харитон Сидорыч позвал нас с Каратаевыми в свою баню. Она оказалась вполне добротной — не такая, как в Волынской, но и пара давала достаточно. Мы с Асланом так отпарили наурцев, что те долго дивились, как ловко джигит вениками орудует, будто в парилке родился. Штолин поначалу еще храбрился, но потом лишь бурчал: «Черти вы… волынские».

Атаман Савельев, как и обещал, передал письмо, запечатанное для Гаврилы Трофимыча, где сообщил, что семейство Каратаевых из Наурской Александра Муратова родичем признало и добавил также про наше участие в деле с конокрадами. Да и к тому же фамилию Сомов теперь он носить в праве, и продолжить древний род казачий.

Но, как говорится, в гостях хорошо, а дома лучше. В Волынской у нас дел по горло. Да и Каратаевых надолго отвлекать от хозяйства нельзя: посевная на носу, день год кормит.

На прощание баба Поля вынесла небольшой красивый узелок, перевязанный лентой, и протянула его Аслану.

— Это не тебе, Саша, а твоей будущей жинке, — сказала она.

Там оказался вышитый рушник и фигурная свеча из ее коллекции.

Нас снабдили готовой едой на пару дней пути. Все семейство Каратаевых провожало нас на рассвете уже как родичей.

— С Богом! Ангела хранителя в дорогу! — перекрестила нас баба Поля.

Мы двинулись на Моздок вдоль Терека. Утром от реки тянуло прохладой, но день обещал быть теплым. Хан привычно обследовал окрестности, время от времени садился мне на луку седла, требуя угощения.

К одиннадцати солнце уже припекало почти по-летнему. Дорога за последние дни подсохла, степь радовала оживающим разнотравьем. Вездесущей пыли, что появится через месяц, пока слава Богу не было.

Мы ехали, почти не переговариваясь: у каждого было о чем подумать. И тут от Хана пришел тревожный сигнал. Он был на пределе дальности, но образ тревоги передал четко. Я, не останавливая Звездочку, прильнул к ее шее.

Меня аж передернуло от того, что я увидел с высоты птичьего полета через пару мгновений.