Казачонок 1861. Том 5

Глава 3 Рубль за постой

Проснулся я от фырканья и сразу насторожился. Рука сама легла на рукоять револьвера, лежащего в изголовье. Стараясь не издавать лишних звуков, приподнялся и подполз к выходу. Высунул голову — ничего подозрительного. Вытащил одну шкуру из прохода и вылез, сразу став на мех: с утра ноги мочить не хотелось.

Были предрассветные сумерки. Вроде тихо. Я огляделся по сторонам, прислушался — опасности, слава Богу, не заметил.

Втянул носом свежий февральский воздух и понял, что разбудили меня лошади — проголодались и застоялись за ночь.

Вернулся в палатку, достал кружку, налил горячего чаю из фляжки — еще вчера оставил его в котелке, а на ночь убрал в хранилище. Чай не остыл, и после первых глотков терпкого напитка я начал просыпаться. Кофейку бы сварганить, да уже не хотелось печку разжигать: время уходит, а с каждой минутой моя цель удаляется от меня.

Доел остатки каши с мясом — она, как и чай, была горячей. Энергии сразу прибавилось, да и сон, как ни странно, вышел вполне здоровый. То ли вчера чертовски вымотался, то ли просто молодой организм своё берёт.

Начал сборы. Остывшую печь разобрал, золу притоптал и припорошил снегом. Насыпал овса лошадям и принялся сворачивать палатку. Звездочка чинно жевала, а две лошади Сизаря косились на меня, будто пытались понять, кто я такой и куда подевались их прежние хозяева.

Глянул на склон, по которому вчера спускался, — и у меня челюсть отвисла. В сумерках я его толком не разглядел, а там имелось пара мест, с которых сверзиться вниз — раз плюнуть. Видать, само провидение меня уберегло, когда я несколько раз туда-сюда шлепал под светом керосинки.

Сначала поднял Звездочку. Она только раз скользнула копытом по камням, но взобралась вполне бодро. Двух других вел по очереди, крепко держа за недоуздки, на ходу успокаивал голосом. Наконец выбрались наверх.

Возок Сизаря и его друзей по дорожному разбою так и стоял на самом краю склона. С тракта его не видать, а вот если кто свернет туда же, куда и я вчера, — мимо уже точно не пройдет.

Эх, добротная вещь… Но брать себе никак нельзя. Подошел, ухватился за оглоблю, попробовал сдвинуть возок в балку. Ничего не вышло. Полозья за ночь, видать, прихватило, и все мои усилия оказались бесполезны.

Пришлось включать голову. Я присел впереди, где полозья упирались в наст, и убрал в сундук приличный пласт земли со снегом прямо из-под них.

Потом снова взялся за оглоблю и начал раскачивать транспортное средство. Довольно быстро передняя часть полозьев провалилась в сделанное углубление, возок шевельнулся и, набирая ход, проскользил вниз. Скоро я уже с верхотуры наблюдал, как полозья жалобно треснули от удара и возок завалился на кусты. Жалко, конечно, мог бы еще кому послужить, но что поделать.

Взобрался на Звездочку, взял в правую руку повод двух лошадей Сизаря и двинулся к тракту. Предрассветные сумерки на глазах расступались перед новым днем, наступало 18 февраля 1861 года. Впереди ждала дорога на Ставрополь.

Я двигался по тракту, а он, надо сказать, был оживленным. Эта дорога, как артерия, связывала станицы между собой. По ней ходили груженые купеческие обозы, передвигались путники по своим делам. Пока распутица не наступила, торговцы спешили перебросить на санном ходу побольше товару.

Пока здесь не появится железная дорога, именно гужевой транспорт останется основным.

С лошадками, которые остались со мной после Сизаря, я расстался. Оставил их прямо на тракте, насыпал овса в достатке и, попрощавшись, покинул. Жаль, конечно, хорошие кони, но рисковать в моей ситуации — неоправданная роскошь.

…Я уже давно проехал Александрийскую, Старую Падину, Базовую и сейчас держал путь к Старомарьевской. Оттуда останется один переход до Ставрополя — и наконец это путешествие подойдет к концу. Предположительно 21–22 февраля я уже буду на месте.

Увы, еще в станице Александрийской, куда я добрался на следующий день после стычки с Сизарем и его братией, убедился в правоте его слов: Шнайдер, пользуясь то ли служебным положением в географическом обществе, то ли какой другой протекцией, на всех станциях без промедления менял коней.

Это позволяло им двигаться с максимальной для того времени скоростью. Мы же со Звездочкой в такой гонке участвовать никак не могли. Пришлось смириться и идти своим чередом, надеясь, что за это время Насте не причинят какого-либо вреда.

К полудню я стал присматриваться к местности — пора было подбирать место для дневки. Надо самому поснедать, да и Звездочке роздых дать, накормить как следует. Глаз зацепился за дым впереди, верстах в двух. Решил, что если там подготовленная стоянка, то пристроюсь рядом.

Навстречу протащились сани, где-то в сбруе звякнули бубенчики. И вот я уже мог разглядеть небольшой обоз — две крытые повозки на полозьях и несколько людей у костра, греющих руки.

— Доброго здравия! — крикнул я издали, подъезжая.

Из-за саней выбрался полный бородатый кавказец в темном кафтане. Прищурился — и вдруг расплылся в улыбке.

— О-о! Да это ж Григорий Прохоров! Поздорову, Григорий, поздорову!

Арам Гукасян, тот самый. Я аж проморгался от удивления — ну никак не ожидал встретить его здесь.

— Арам джан! Вот, не поверишь, когда недавно из станицы в Пятигорск ехал, тебя вспоминал. Мы тогда на привал останавливались как раз в том месте, где летом с тобой волков гоняли!

— А, дорогой, кто-то гонял, а кто-то чуть портки не намочил! — расхохотался он. — Ты чего меня в Пятигорске не навещал ни разу за полгода, я же звал тебя, да?

— Извинения просим, дорогой, — развел я руками. — Каюсь, был в Пятигорске за это время не раз, но дела закрутили, да и в станице их полным-полно.

— Давай-ка, Григорий, слезай уже да к очагу нашему ступай, хоть руки погрей. А сейчас мы и горяченького сообразим. Как думаешь, что сегодня у Арама на обед?

Я покрутил рукой в воздухе:

— Неужто шурпа? — улыбнулся я.

— Ах, дорогой! Откуда знаешь? Или нюх у тебя такой, что ты впереди своей Ласточки бежишь, запах шурпы Арама почувствовав?

— Это Звездочка, дорогой. Ласточка в станице осталась, — погладил я свою лошадь.

Арам захохотал:

— Ласточка, Звездочка… Какая разница! — хлопнул ладонями. — Главное, чтоб несла быстрее ветра, куда хозяину надо! Давай-ка, Григорий, к огню. Сейчас кормить тебя стану!

Я поздоровался со всеми. Кое-кого помнил еще с прошлой встречи. Ашот возился у котла, подвешенного над огнем, и снимал пробу. Сурен, как и в прошлый раз, был немногословен: что-то буркнул себе под нос и устроился так, чтобы дорога была на виду. Возчик Николай, которого я тоже узнал, доставал миски, с улыбкой подзадоривая кашевара.

На снегу появились постеленные шкуры.

— Вот, Григорий, — подмигнул Арам. — Дастархан для дорогого гостя. Без этого никак. Кушать нужно правильно, — поднял он указательный палец вверх, — неважно, в дороге ты или в своем доме.

В центре этого импровизированного дастархана начали появляться разные яства: лаваш, овечий сыр, головка чеснока, пара луковиц. Потом — кусок копченого мяса, от которого шел изумительный аромат.

— А где твоя вкуснейшая на всем Кавказе шурпа, дорогой? — не удержался я, усмехнувшись.

— Шурпа… — Арам театрально всплеснул руками. — Молодой ты еще, Григорий, ничего не понимаешь! Любой суп шурпой зовешь? Но сегодня ее не будет. Сегодня у нас хаш.

Он стал разливать горячий, почти кипящий суп по мискам. Над ними клубился пар, а аромат специй расходился по округе. Добрые куски мяса, жирный бульон, чеснок, перец — и еще что-то свое, армянское.

— Кушай, дорогой, — сунул он мне миску. — Дорога длинная, а силы всегда в пути нужны.

— Вот! — довольно сказал он. — А то все «шурпа-шурпа». Хаш — это вещь. Покушаешь — и бегом до Ставрополя добежать сумеешь.

Мы сидели на шкурах и ели вместе. Лошади рядом жевали сено, отдыхая после дороги. Арам, не замолкая, болтал: то про базар, то про цены, то про то, как недавно поругался с одним жуликоватым купчиной в Георгиевске.

— Слушай, Григорий, — вдруг вздохнул он. — Вот скажи мне, почему Бог дает человеку три дочери и ни одного сына?

Я поднял глаза:

— Три?

— Три! — он загнул пальцы, важный. — Шушан, Маро и Анаит. Анаит — красавица, двенадцать лет ей нынче. Глаза — как два уголька. Подрастет — глядишь, тебе в жены отдам!

Я поперхнулся хашем, а Ашот заржал так, что чуть сам миску не уронил.

— Арам джан, — сказал я, вытирая рот рукавом, — я пока женихаться не спешу, рано еще о таком. Да и глядишь, красавица Анаит против будет, — поддержал я шуточный тон.

— Она будет счастлива! — отмахнулся он. — За такого джигита, Григорий, да любая счастлива будет замуж пойти.

Сурен хмыкнул, хлебая хаш, потянулся за лавашом.

Арам отпил из кружки чаю и спросил:

— А у тебя в станице, наверное, тоже родственников много?

Я на секунду замер.

— Матушки нет, — тихо сказал я. — И сестер нет. Варя и Оленька…

Арам медленно перекрестился.

— Набег был летом, непримиримые наш дом сожгли, Арам. Дед Игнат ранен был, но выходили. А маму и сестер не уберегли. Да и не только в нашей семье такое горе — почитай каждый третий дом в Волынской супостаты пожгли.

Арам открыл рот, хотел что-то сказать, но я продолжил:

— А отец… — я сглотнул. — Отца я на тракте похоронил. Тоже этим летом.

И тут вспомнил, как недавно проезжал то место. Нашел крест, торчащий из снега, поправил его, почистил вокруг. Постоял рядом, «рассказал» отцу, что произошло за полгода, прочитал молитву и двинулся дальше.

— Царствие небесное, — наконец произнес он, крестясь. — Всем твоим погибшим родным. Прими искренние соболезнования.

Мы помолчали.

Потом Арам будто встряхнулся:

— Слушай, — сказал он, — в Ставрополе, если помощь какая нужна будет, найдешь на базаре Армена Геворкяна, он там сбруей всякой торгует. Это мой земляк. Он или поможет меня сыскать, или сам подмогнет чем надо, коли скажешь, что ты Арама Гукасяна друг.

— Благодарю, Арам, — выдохнул я. — Коли нужда случится, спрошу.

Мы еще немного посидели, поболтали о разном, и я стал собираться в путь. Поблагодарил гостеприимного армянина — надо было успеть добраться до Старомарьевской, чтобы снова не ночевать в чистом поле.

Попрощался с Арамом, пожал ему руку и двинулся дальше. Хороший он человек. Шумный, суетной, но душевный. Вроде бы второй раз сводит нас судьба, и оба раза он меня принимает как родного. Бывает, встречаются на дороге такие люди, с которыми просто легко и приятно. Вот Арам как раз из таких.

Снова дорога. Снег по обочинам уже не такой, как месяц-два назад: помаленьку отступает, и недалеко то время, когда дорога эта превратится в одно направление. В распутицу такое путешествие будет тем еще испытанием.

Я поправил бурку на плечах и вспомнил, как купец нахваливал ее при покупке: «андийская», по крайней мере он так сказал. Узкие плечи, колоколообразная форма. Признаться, я ни разу не пожалел, что тогда ее взял.

Скорее всего, Шнайдер и Колесо уже в Ставрополе. Интересно, они ждут Сизаря или решат, что я сам к ним заявлюсь? И как там Настя? Надеюсь, эти ублюдки не посмеют поломать девушке жизнь. По уму, трогать ее не должны, по крайней мере пока не получат от меня шашку. Все эти мысли крутятся в голове каждый день, но пока я могу только строить догадки.

Наконец 22 февраля 1861 года, уже под вечер, я добрался до Ставрополя. Сначала на возвышении показалась темная полоска, по мере приближения начали вырисовываться дымки над крышами, редкие огни.

Воздух был сыроватый. Днем все вокруг подтаивало, а ночью, похоже, снова подморозит. Ветер разошелся не на шутку, я сильнее укутался в башлык, чтобы не продрогнуть.

Ставрополь встречал буднично: скрип саней, редкие голоса, фырканье лошадей, запах дыма и навоза. Я подъезжал и чувствовал облегчение от того, что наконец этот путь кончился. Зимние дальние путешествия — то еще испытание.

Но вместе с облегчением пришло и другое: понимание, что теперь придется как следует напрячься, чтобы вытащить Настю из лап этих бармалеев.

В город я въехал уже в густых сумерках. Небо затянули низкие серые тучи. На улицах — снег, в основном серый и черный от грязи. В стороне лаяли собаки, две сварливые бабы орали друг на друга у ворот.

Я проехал мимо, не вмешиваясь в этот бабий крик. Ставрополь готовился к ночи: в окнах становилось больше света, где-то затворяли ставни.

Мне нужен был постоялый двор, лучше на окраине, — вот его поисками я и занялся сразу. Один, стоявший прямо на въезде, я пропустил: там, скорей всего, слишком оживленно. А дела в этом городе мне, похоже, предстоят такие, что лишнее внимание ни к чему.

Плохо то, что у Шнайдера или у тех, кто за ним стоит, в городе, скорее всего, все схвачено. Если на постоялом дворе остановится приметный казачонок, слухи разойдутся в два счета. По крайней мере, я бы организовал именно так. Но другого выхода особо нет.

Из знакомых здесь только Афанасьев. Не попрусь же я к нему в съемный дом на ночь глядя. К тому же не уверен, что он одобрит мои методы работы. Хотя завтра встретиться с ним постараться надо. Все же Андрей Павлович не чужой человек и с понятием — думаю, поможет.

Покачиваясь в седле Звездочки, я заехал на какую-то темную улицу, совсем не освещенную. Решив, что тут уж точно не найду постоялого двора, стал разворачиваться обратно — и чуть не наехал на женщину с мальчиком.

Мальчишке было лет десять-двенадцать, стоял рядом с мамкой и уставился на меня большими глазами.

— Доброй ночи, сударыня. Прошения просим, — извинился я. — Постоялый двор ищу, да заплутал чутка. Не подскажете, где тут имеется?

— Доброй, доброй, — отозвалась она. — Где вы его сейчас найдете-то, молодой человек. На нашей стороне и нету, это вам на другую надо, у торговой он.

— Эх, не свезло, — вздохнул я.

Женщина посмотрела на меня, о чем-то подумала и добавила:

— А хотите, я вам угол сдам? Дом у нас небольшой, но разместимся. Вам надолго?

— Ну, даже не знаю, неудобно как-то, — пожал я плечами. — Мне, думаю, на одну седмицу примерно, а там до дому двину.

— На седмицу… — женщина вздохнула, будто что-то прикинула в уме. — Ну и ладно. Угол найдем, если вы, мил человек, не привередливый. Живем по-простому, не богато, много не попрошу.

Она посмотрела на меня в ожидании. В голосе и взгляде читалась надежда — видно, с деньгами туго, вот и решила она немного поправить хозяйство. А для меня, признаться, этот вариант и правда был лучше любого постоялого двора: позволит раствориться в городе, насколько вообще это возможно.

Мальчишка молчал, глядел исподлобья.

— Добре, хозяйка, — улыбнулся я. — Мне бы переночевать, а дел завтра по горло, — сказал я, слезая с коня.

Пятую точку за день я отсидел знатно, да и ехать до их дома в седле, пока мать с ребенком месят снежную кашу по дороге, показалось не по-людски.

Она чуть приблизилась, понизила голос:

— Я Дарья Ефимовна. Вдова солдатская. Муж мой с Крымской войны не воротился… — быстро, привычно перекрестилась. — А это Федя, сынок мой.

Федя дернул плечом.

— Григорий Прохоров, — представился я. — Из станицы Волынская, что за Пятигорском.

— Ой, да ты издалека, мил человек!

— Звездочку мою будет куда пристроить? — спросил я, погладив лошадь.

Она кивнула в темноту:

— У меня дворик малый, но сарайчик есть. Разместим твою лошадку. Только соседи злые, так что не балуй. А то начнут языком чесать — потом беды не оберешься.

— Добре, веди, Дарья Ефимовна, — сказал я.

— Пошли, Григорий.

Дом у нее оказался совсем рядом, дошли минут за десять. В потемках толком не разглядишь, но я приметил низкий забор, дровяной сарай и сам домик — небольшой, саманный, побеленный, с темными окнами, сейчас прикрытыми ставнями.

Дарья Ефимовна показала, как завести Звездочку. В сарае и вправду места хватало только для нее. Но если снова повалит снег, лошадь будет под крышей — и то хлеб. Я обиходил Звездочку, насыпал овса, накинул попону.

Она фыркнула, ткнулась мне в рукав.

— Дошли, девка, — шепнул я. — Ты молодчина, любо прокатила меня в даль такую.

Федя метнулся, открыл дверь, пропустил мать в сени и вернулся ко мне. Стоял рядом, внимательно глядя на все мои действия.

— Добре, Федор, я управился. Веди в дом.

— Ну, пойдемте, — мальчишка развернулся к хате.

В доме было бедно, но чисто. Я вошел с керосиновой лампой, которую зажег еще в сарае — без нее нормально обиходить лошадь не вышло бы. Повернувшись к красному углу с иконами и лампадкой, я перекрестился.

На небольшом столе стояла какая-то масляная лампа с почерневшим от копоти стеклом. С моей керосинкой стало куда светлее, Федя заулыбался и попросил ее показать поближе. Я разглядел беленую печь, деревянный пол, тщательно выскобленный. Пахло теплым дымом, луком и каким-то варевом. Я понемногу отогревался после дневного перехода.

— Спать, Григорий, будешь вон там, — Дарья Ефимовна отдернула занавеску. — Топчан старый, не обессудь. Зато тут и окошко свое, во двор выходит.

Я отметил это как плюс — на случай, если придется незаметно уходить. Правда, шумом хозяев разбудить можно, так что надо будет все взвесить.

— Добре, Дарья Ефимовна. Сколько за постой за седмицу возьмешь? — спросил я.

Она немного помялась, прикидывая цену.

— Да… по пять копеек за ночь, — выговорила наконец. — Коли на седмицу, то…

— Добре, — перебил я и достал серебряную монету. — Вот рубль за постой, ну и к столу что прикупить.

Она ахнула, будто я ей золотой червонец сунул.

— Да ты что ж… Господи…

— Бери, Дарья Ефимовна, — сказал я. — Не отказывайся.

Она взяла монету, спрятала в узелок и кивнула:

— Благодарствую, — слегка склонила голову. — Садись за стол. Я сейчас повечерять чего соображу.

Федя все это время молчал, но теперь подошел ближе, разглядывая мой кинжал на поясе. Рука его непроизвольно потянулась.

— Не трогай, — сказал я спокойно. — Коли поглядеть хочется — спроси сначала. А вот так никогда к оружию не тянись, Федя. Добром такое любопытство не кончается.

Он сразу отдернул руку и покраснел. Дарья Ефимовна поставила на стол чугунок и три миски. Еда простая: картошка, тушеная капуста, кусок черного хлеба.

Я глянул на чугунок и невольно сглотнул. После долгой дороги даже такая простая еда казалась царской. Она разложила по мискам капусту, сверху выложила по две картофелины, хлеб разделила на три части — себе отодвинула самую маленькую.

— Ешь, — строго сказала она сыну. — Не зыркай по сторонам.

Федя кивнул, но глаза все равно бегали — то на мой пояс, то на лампу. Я подошел к переметной суме, достал из хранилища узелок и сделал вид, что вынимаю его оттуда. Развернул — и на столе добавился кусок копченого мяса, что Арам мне в дорогу всучил, кружок сыра оттуда же, сухари, мешочек с сушеными яблоками и орехами.

У Феди рот приоткрылся.

— Вот это да… — выдохнул он.

— Тише ты, — оборвала его Дарья Ефимовна и сама чуть покраснела. — Не позорься перед гостем.

— Да что тут позориться, — сказал я и подвинул к мальчишке яблоки. — Кушай, Федя, не стесняйся.

Я нарезал мясо и сыр, и мы принялись ужинать.

— Вкусно? — спросил я у мальчишки, который с большим удовольствием жевал копченое мясо.

— Угу, очень! — ответил он с улыбкой.

Дарья Ефимовна ела не спеша.

Я уже понял, что живут они почти впроголодь, и мясо на столе бывает нечасто.

— Благодарствую тебя, Григорий, — сказала она, когда миски опустели. — За угощение…

— Это тебе спасибо, Дарья Ефимовна. Очень выручила. А то, глядишь, где бы я в такую темень постой нашел. Да и не люблю я постоялые дворы, признаться. Мне вот так, — я обвел взглядом скромное убранство, — лучше.

— Спаси Христос, Григорий, — кивнула она и перекрестилась.

Я поднялся, задвинул лавку и вышел во двор, подсвечивая тропку керосинкой. Проверил Звездочку: потрепал по шее, подсыпал овса, поправил попону.

— Отдыхай, — сказал тихо.

Вернулся в дом. Дарья Ефимовна уже убрала со стола. Федя зевал, но все равно ждал меня, будто боялся пропустить что-то важное.

— Давай спать, Федор, — сказал я ему. — Утро вечера мудренее.

Он посмотрел на меня серьезно, будто хотел что-то спросить, но передумал.

Федя быстро кивнул. Дарья Ефимовна тоже будто собиралась о чем-то спросить, но сдержалась.

Лежал я на топчане под буркой, и потихоньку напряжение от дороги отпускало. Длинный путь из Пятигорска позади — спасибо тебе, Господи.

Но полностью расслабиться не выйдет. Теперь начинается самое сложное. Уже завтра надо будет начать поиски Насти, постараться встретиться со штабс-капитаном Афанасьевым, если он сейчас в городе.

А дальше — как карта ляжет. Главное, голову держать на плечах и не вляпаться куда еще шибче. Я нащупал рукоять револьвера под соломенным матрасом.

В доме было тихо.

Дарья Ефимовна с Федей давно улеглись, даже дыхания не слышно.

Я уже почти провалился в сон, когда снаружи, во дворе, уловил, как Звездочка коротко фыркнула. Прислушавшись, различил характерный шорох и звук приближающихся к дому шагов. Наст не позволил ночным гостям подойти беззвучно.