Казачонок 1861. Том 5

Глава 4 Скоро за ним придут

— Дарья! — раздался за дверью мужской бас, по ощущениям не вполне трезвого человека.

В дверь сразу забарабанили.

— Открывай, кому сказано! Долго мне мерзнуть здеся!

Дарья Ефимовна зашуршала в своем углу и вскочила. Я уже был на ногах, натягивая штаны. Федя приподнялся на локтях, глаза округлил.

Я вбил ноги в сапоги и глянул на хозяйку.

— Тихо… — шепнула Дарья, губы у нее дрожали. — Это… это Егор.

Она сглотнула, испуганно.

— Приказчик он, в хлебной лавке служит. Мужа моего знал… Пока Павел жив был — и близко б не посмел сюда явиться.

В дверь вновь ударили, сильнее.

— Дарья! Я ж знаю, ты дома! Открывай!

— Я ему должна… — Дарья покраснела даже в полумраке. — Полтора рубля… Он мукой выручал, да деньгами разок подмогнул. А теперь как напьется — лезет. Говорит: отдашь не деньгами, так… — она не договорила, опустив глаза. — И еще бахвалится, мол, городовой ему свояком приходится, что и пикнуть не посмеешь.

Я надел бешмет и черкеску, затянул ремень.

— Ты, Дарья Ефимовна, дверь не открывай, обожди, — сказал я тихо. — Я сам схожу с ним погуторю, а ты вон за Федькой следи.

Дарья испуганно кивнула.

Я подошел к двери, отодвинул засов и приоткрыл ее ровно настолько, чтобы самому выйти.

На пороге стоял здоровенный детина — плечистый, красномордый. Шапка сбита на затылок, ворот расстегнут, от него разило хмельным и чем-то животным.

— О! — он ухмыльнулся, увидев меня. — А это кто еще? Дарья, ты че, щенка себе завела?

Я промолчал.

Егор шагнул ближе и сразу потянулся рукой к двери, собираясь протиснуться внутрь, оттолкнув меня.

— А ну иди-ка ты в сторону, малец…

И без раздумий широко замахнулся. Я отступил на шаг назад и влево, уходя с линии удара. Кулак просвистел мимо, я даже движение воздуха щекой почувствовал.

Егор провалился вперед, корпус открылся. Я пригнулся и сходу пробил «двойку»: левой — в солнечное сплетение, правой — коротко в печень.

Егор сразу сдулся. Сначала глаза вылезли из орбит, потом он начал складываться пополам и ловить воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.

— Тихо, — сказал я ему в ухо. — Начнешь орать — будет худо.

Одной рукой я удерживал его за ворот, второй достал кинжал и прижал клинок к его щеке так, чтобы кончик был у самой глазницы.

— Понял ли, булочник?

Он закивал, хватая ртом воздух.

— Сколько она тебе должна? — спросил я спокойно.

Егор попытался выпрямиться, но снова закашлялся.

— Пол… полтора… — выдавил он наконец, и злость в нем будто куда-то делась. — Полтора рубля… Дарья… обещала…

— Все, — сказал я. — Не должна более.

Я вытянул из кармана полтора рубля и сунул ему в ладонь.

— Вот, держи. Возвращает она тебе долг.

Егор моргнул, переводя взгляд то на деньги, то на меня.

— И дальше слушай внимательно, — продолжил я.

Лезвие оставалось прижатым к щеке, кончик — у глазницы. Одно неловкое движение — и глаза как не бывало.

— Дорогу к этому дому ты, болезный, забыл. Совсем забыл. Кивни, коли понял.

Егор застыл, только ноздри подергивались. Потом аккуратно помотал головой, стараясь не насадиться на клинок.

— Ежели язык распускать начнешь, побежишь к свояку своему жалобу строчить — пеняй на себя. Тебя в таком случае спасет только бегство из Ставрополя, да и с Кавказа вообще. Например, на Урал, — я оскалился. — Любишь уральские горы, Егорка?

— Я забыл… все забыл… дорогу сюда забыл, — зачастил тот.

— Вот и добре. Ты сюда сегодня не приходил, и про дорожку эту навсегда забудь. Коли с Дарьей Ефимовной что случится — я тебя искать стану. Крепко искать.

Я наклонился еще чуть ближе.

— Ну а коли найду — спрошу с тебя по полной. Понял ли?

Егор закивал, как болванчик.

— Понял… понял… не скажу никому…

Я убрал кинжал в ножны и слегка подтолкнул его к калитке.

— Иди домой, Егор. Спасть уже пора, негоже по ночам шарохаться.

Он поплелся, шатаясь, и только у ворот оглянулся. В глазах страха было куда больше, чем злости. Надеюсь, мое внушение сработало.

Я подождал, пока шаги растворятся в ночи, и вернулся в дом. Дарья стояла у стены, бледная, Федя рядом сжимал в руке какую-то палку.

— Все, — сказал я. — Не должна ты, Дарья Ефимовна, этому нелюдю более. И соваться больше не должен. А ежели посмеет — в Ставрополе я не в последний раз… — зевнул. — Закрывай дверь и давайте уж спать.

Дарья быстро закивала.

— Спаси Христос… — прошептала она. На глазах блеснула слеза, в свете масляной лампы хорошо заметная.

Я сел на край топчана и стал снимать одежду. Аккуратно сложил ее на лавку, стянул сапоги. Замахался после дороги, а тут еще и эта ночная возня. Револьвер положил под изголовье и лег, стараясь ни о чем не думать.

Проснулся я с рассветом. В доме было тихо, только печка потрескивала да возле нее возилась Дарья Ефимовна. Федя еще сопел носом.

Я прислушался. Никаких шагов, никакого пьяного бормотания за дверью. Похоже, Егорка и правда вразумился и больше не наведывался.

Одевшись по-быстрому, вышел во двор. От утреннего морозца изо рта шел пар.

— Ну-ну, не фыркай мне тут, — погладил я Звездочку по шее.

Подсыпал ей овса, протер сухой тряпкой спину, вернул попону на место, глянул копыта — к ковалю надо будет сходить, перед обратной дорогой обязательно перековать. Поставил ведро воды и чуть подсолил. Вообще старался давать соли грамм по тридцать-пятьдесят в день — нужная добавка, без нее лошадке тяжко, особенно в походе или при полевой работе.

В доме Дарья Ефимовна хлопотала у печи, Федя уже тоже вскочил и крутился рядом. Лицо у хозяйки усталое, но глаза не такие испуганные, как ночью.

— Доброе утро, Григорий, — сказала она тихо.

— Доброе, — ответил я. — Как Федя, выспался?

— Угу, — пробормотал мальчишка, улыбнувшись.

— Сколько годков тебе стукнуло?

— Дык одиннадцать ужо! — подбоченился малец.

По факту у нас разница в два с небольшим года, но постоянные тренировки, которыми я себя изнуряю, да хорошее питание дают о себе знать. Со стороны и вправду кажется, что я старше минимум на четыре-пять лет.

— Ночью… ты уж прости. Позор-то какой, — вздохнула Дарья, подбирая слова.

— Никакой не позор, — отрезал я. — Бывает. А то, что Егор этот бедой вашей пользоваться решил, так на таких тоже управа найдется. Думается, угомонится теперь. А коли вернется — ты ему скажи, что я его найду непременно. Он хоть и лоб здоровый, да только торгаш по натуре. Когда дело до серьезного доходит, такие на попятную всегда идут. Не воин он, Дарья.

Я увидел на столе миску с остатками вчерашней капусты и хлеб. Доел, не привередничая, запил чаем, который достал из своих запасов, и собрался по своим делам, не посвящая хозяйку в детали.

Светиться мне нельзя, поэтому оделся в неприметную одежду. Натянул тот самый короткий кожушок и шапку, в которых в Пятигорске ходил. Если выпрусь на улицу в казачьей справе, да еще при оружии, срисуют меня, думается, быстро. Слишком приметно. Подростков с револьверами на поясе тут не каждый день увидишь, а тыкать каждого городового носом в бумагу от губернатора себе дороже.

А если учесть, что у Шнайдера связи могут быть не только среди чиновников, но и среди всякой швали, тем паче светиться нельзя.

Я вышел за калитку и почти сразу растворился на улице среди прохожих. Уже потеплело, да так стремительно, что, похоже, скоро под ногами захлюпает, несмотря на ночные заморозки. Дым из труб тянулся низко, пахло навозом и выпечкой из хлебной лавки, мимо которой я прошагал.

Ставрополь просыпался, а я шел спокойно, особо не пялясь по сторонам. На перекрестке зевал городовой, подбоченившись. Глянул на меня мельком и отвернулся.

«Улица Тараевская. Дом 4. Приходи один…»

Именно этот адрес был выведен аккуратным почерком в записке и оставлен на столе в доме Пятигорска, который я навестил. Еще вчера вечером решил, что сначала схожу туда на разведку. Надо присмотреться, понять, где входы-выходы, кто на стреме стоит, если вообще стоит.

Но по дороге план чуть изменился. Шнайдер с головой дружит, да и Мишка Колесо не лаптем щи хлебает — сумел ведь от атамана Клюева уйти и провернуть замятню на Пятигорской ярмарке. Думается, они вполне могли просчитать мой ход, раз уже угадали с Настей.

Попробую для начала с Андреем Павловичем все обсудить, он тут, поди, все знает. Сколько уж службу несет — глядишь, подскажет, как лучше все устроить.

Штабс-капитан Афанасьев головой думать умел, а еще у него был не слабый ресурс, который при необходимости можно подключить.

Я помнил, где он снимает дом. Тихое место на окраине. Мы туда в прошлом году с Яковом Березиным ездили — тогда еще тепло было, начало сентября, кажется. Сейчас тот же городской пейзаж выглядел куда мрачнее.

Прошел по многолюдной улице, видать, одной из центральных: лавки, вывески на разный лад, шум, гам. Но город не особо велик, и вскоре я уже шагал по тихой улочке среди домов попроще.

Вышел к знакомому месту и замедлил шаг. Беленый одноэтажный дом стоял, как и прежде. Забор не новый, но аккуратный, починки не требует. За ним угадывался маленький садик — яблони с голыми ветками. Сбоку приткнулась конюшня.

Я остановился, огляделся. Свежих следов у ворот почти не видно — ни от саней, ни от лошадей. Постучал костяшками в калитку.

Подождал.

Еще раз долбанул — уже понастойчивее.

За забором зашуршало, послышались шаги. Калитка приоткрылась ровно на ладонь, в щели показалось лицо.

— Кто там? — спросил женский голос.

— Мне Андрей Павлович надобен, — ответил я тихо. — Я по делу.

Калитка приоткрылась шире. На пороге стояла Марья — та самая, что нас в дом провожала. Лет сорока, в чистом переднике, платок аккуратно повязан на голове.

Она прищурилась, всмотрелась в меня, и лицо у нее дрогнуло.

— Господи… казачонок, — выдохнула она. — Ты ж… Прохоров?

Я кивнул.

— Он дома?

Марья вздохнула.

— Нету его, — сказала она. — Уехал.

— Куда уехал?

— Дак в Пятигорск, — ответила Марья и чуть понизила голос. — По службе. Два дня уж как. Разминулись вы малехо.

Я застыл, переваривая. Если два дня, значит, разминулись мы буквально на тракте. Но встречных путников было много, и пойди знай, в каком из экипажей знакомец мой ехал. Это только случайно, как с Арамом, можно пересечься на стоянке.

— Сказал, когда вернется? — спросил я.

Марья качнула головой.

— Сказывал: «ненадолго». А там кто ж его знает… Андрей Павлович на службе, а у них по-всякому повернуться может.

Она помолчала и добавила:

— Да и вещей с собой мало брал, значит, надолго не планировал.

Я задумался: «Ни совета, ни поддержки по этой линии теперь не дождаться, а это худо, конечно. Но имеем, что имеем — хоть плачь, хоть танцуй, хоть матерись, ничего не поменяется».

— Марья, — сказал я, — если Андрей Павлович вернется, скажите ему, что Григорий Прохоров заходил. Я когда уезжать соберусь, тоже зайду справиться. А если дольше седмицы пробуду, то и раньше объявлюсь. Он, по всему видать, не ранее появиться должен.

— Скажу, — кивнула она. — А ты… может, хоть покормить тебя, Григорий? А то не по-людски как-то выходит встречаю. Мне про тебя Андрей Павлович много сказывал.

— Благодарю, Марья, я не голоден. А вот со временем и вправду беда. Жаль, что не свиделись с Андреем Палычем, но что уж поделать, — развел я руками. — Судьба.

Мы распрощались, я развернулся и пошел в сторону интересующего меня дома, чувствуя неприятный осадок. Все-таки когда плечо боевого товарища рядом — намного легче. Да и вообще какая-то человеческая привязанность к Афанасьеву у меня образовалась, просто поговорить хотелось.

А теперь придется выкарабкиваться из этой истории в одиночку.

По крайней мере у меня две зацепки имеется: дом на Тараевской и хозяин постоялого двора, бывший варнак, Никита Шунько. На последнего вообще можно попробовать надавить как следует. Но сначала — разведка.

Я свернул на шумную улицу и растворился среди прохожих в своем неприметном кожушке. Сбавил шаг, будто задумавшись, и краем глаза периодически проверялся на слежку. Никого явного не замечал, но чуйка, которая меня обычно не подводит, намекала: надо быть на чеку.

Я остановился у забора, будто поправляю ремень. Постоял, дал пройти дородной барышне. И увидел, как саженях в тридцати дальше по улице точно так же остановился мужичок в потертой шубейке. Стоит, смотрит в сторону, взгляд вроде бы мимо меня.

Случайность? Может быть.

А может, это варнаки Мишки Колеса или местные по заданию Шнайдера, успевшие где-то меня срисовать. По идее о нашей связи с Афанасьевым им могли доложить, и те вполне в силах поставить своего человека как раз возле его дома.

Я двинулся дальше, особо не ускоряясь.

Теперь шел уже внимательнее. По тому, как соглядатай держался на одном расстоянии, вывод напрашивался сам: не случайность. А раз есть хвост — его надо снимать. Лучше тихо. Ну и, по возможности, узнать, кто такой умный.

Я прошел еще с десяток дворов, высматривая место поглуше. Нужен закуток, где крик не услышат, а если и услышат, то внимания не обратят: мало ли кто там кому морду бьет.

Наконец увидел узкий проезд между высоким забором и сараем. Снег там был вытоптан, попахивало мокрой соломой и, похоже, прохожие туда нужду справлять ходили.

Самое то. Я прошел мимо, будто не заметил. Еще шагов двадцать — и свернул за угол, спрятавшись за поленницу дров. Здесь уже достал свой ремингтон из хранилища.

Тот самый «живчик» показался на повороте: плечи сгорблены, шубейка потертая, шапка натянута на брови. Шел не торопясь, но взглядом шарил вокруг, движения были резкие, что-то не вязались с образом забитого горожанина.

Как только он сунулся в проезд, я вышел из-за угла. Левой рукой схватил его за ворот, дернул назад, а правой упер ствол в затылок.

— Тсс, — выдохнул я ему в ухо. — Дернешься — дырку в башке заработаешь. На колени. Быстро.

С этими словами я еще сильнее надавил стволом на затылок. У многих от такого вся уверенность выветривается. Он сразу начал оседать на колени.

— Ты… ты че, парень… — забормотал он неприятным голосом.

От него тянуло дешевым табаком и застарелым перегаром.

— Руки на затылок, коленями подползай к стене и лицом в камень упрись, — сказал я. — И ни звука лишнего.

Он послушался. Пальцы дрожали так, что было видно даже в этом сумраке. Я на секунду прислушался — улица в нескольких метрах жила своей жизнью: проехали сани, где-то хлопнула дверь.

— Кто таков? Кто тебя за мной ходить приставил? — спросил я.

— Никто… я… я по делам… — попробовал он.

Я сильнее прижал ствол. Холодный металл уперся в кость, мужик попытался вдавить лицо в кирпич и замер.

— Не бреши, — спокойно сказал я. — У тебя сейчас выбор простой: либо говоришь, либо я тебя тут остывать оставлю.

Он сглотнул.

— Меня… меня Шнырем кличут… — выдавил наконец. — Я… я только гляжу…

— На кого глядишь?

— На дом… штабс-капитана Афанасьева… — он зажмурился. — Сказали: кто явится — пасти. И, если выйдет… взять.

Вот оно.

Я чуть отстранил револьвер, но не убрал.

— Кто велел?

Он помялся.

— Наш главный… Микола Сыч… — прошептал. — А я кто… я мелочь, сказано — делаю.

Черт возьми, догадки мои подтвердились: меня в очередной раз просчитали. Просто ждали мальца возле дома Андрея Палыча — и ждали не кого угодно, а именно меня. Вариантов тут немного.

— Куда взять-то? — спросил я.

— К Никите… на двор… — заторопился он, будто надеялся, что, если все выложит, я его отпущу. — На постоялый. Там скажут, чего делать… А я только хвостом ходить… чес слово!

— Ты один за мной ходишь?

Он дернулся.

— Н-нет! — выпалил. — Не один… Сзади еще… Дубина идет… он здоровый… он если что хомутать тебя должон. Я только глядеть поставлен, а он…

Шнырь почти захныкал, голос сорвался.

Я выругался про себя. Шайтан бы побрал этих варнаков. Думать было некогда. Я сместился чуть в сторону и ударил рукоятью револьвера по голове соглядатая. Шнырь всхлипнул и обмяк.

Я подхватил его за шиворот и потащил вглубь, в тень за поленницу. Уложил на бок, проверил дыхание. Сам встал так же, как стоял, когда ждал его — в тени, сбоку.

Тяжелые шаги человека, который ни от кого не прячется, а идет уверенно, услышал меньше, чем через минуту.

— Шнырь! — рявкнули снаружи. — Эй, Шнырь, куда запропал⁈

Сомнений не было, пришел подельник.

Шаги приблизились, и в проеме показалась широченная спина. Это, видать, и есть «силовая поддержка». Здоровенный бугай, с широкими плечами, в полушубке с двумя большими заплатами, в шапке, надвинутой на лоб.

Он остановился, огляделся, явно не ожидая, что Шнырь исчезнет бесследно.

— Шнырь, мать твою… — пробормотал он и сделал шаг дальше.

Я беззвучно выскользнул сзади и со всей силы попытался приложить его рукоятью револьвера по оголенному затылку. Пришлось почти подпрыгнуть — очень уж высок был варнак.

Видно, из-за роста удар я смазал, он пришелся больше по его здоровой шее.

Бугай взвыл и мгновенно развернулся, сразу же отмахнувшись рукой, как лопатой. Удар прилетел в грудь и плечо разом, меня оторвало от земли и швырнуло спиной в стену. Воздух выбило из легких.

Я сполз по стене вниз, пытаясь вдохнуть. Ребра заныли так, что хотелось заорать. Лишь бы не сломал ничего этот урод.

Я еще только пытался продохнуть, а эта образина уже тянула ко мне свои ручищи. Он шагнул ближе, заслонив свет, от него пахнуло потом.

— Ну, щенок… — прошипел он.

Первой мыслью было — убрать его в свой сундук, и концы в воду.

Потом всплыло в голове, что Шнырь мне уже выдал про Никиту Шунько и постоялый двор. Именно туда они должны меня отвезти. А я и так собирался. Но коли с оказией доставят — тоже вариант.

Шашки при мне нет. Значит, сходу резать меня не станут — нужен я им живым, иначе зачем вообще хватать.

Я зажмурился и сделал вид, что отключаюсь.

Дубина присел рядом и грубо схватил меня за ворот.

— Живой? — пробасил он и ладонью хлопнул по щеке.

Я приоткрыл глаза, только чуть вдохнул, чтобы он не сомневался.

— Эй, Шнырь! — гаркнул он. — Вылазь, глянь, что с ним!

Тишина.

Дубина нахмурился, огляделся и сделал пару шагов вглубь проезда. Я, слегка приоткрыв глаза, видел, как он наклонился к поленнице и вытащил оттуда моего соглядатая за ногу.

Шнырь застонал.

— Ах ты ж… — Дубина встряхнул подельника, подняв на ноги. — Очухивайся, паскуда!

Шнырь закашлялся:

— Он… он меня… чем-то…

— Вижу, — рыкнул Дубина. — А пистоль-то его где?

Найти ремингтон им так и не удалось — он уже давно был в моем хранилище.

Меня взяли под мышки и потащили из проезда. Шнырь метнулся и притащил какие-то худо сколоченные саночки, куда меня и погрузили, как дрова. Ребра саднило, но я виду не подавал.

Шнырь накинул сверху старый тулуп.

— Свяжи ему руки, — приказал Дубина.

Тот ловко, видно, не в первый раз, крепко стянул мне кисти.

— Глянь, ножа нет ли, — сказал Дубина. — И шашка… Сыч говорил, у мальца шашка с каким-то клеймом.

— Нету, — буркнул Шнырь. — Ни шашки, ни ножа.

— Значит, расскажет, где схоронил, — хмыкнул Дубина. — Никита уж поспрошает.

Саночки дернули, и меня поволокло по снегу. По дороге они болтали мало. Я видел, как варнаки озираются по сторонам, замедляясь, если попадались городовые.

Шли в основном тихими дворами, где двое мужиков с санками особого внимания не привлекали. Наконец санки остановились.

— Приехали, — сказал Дубина.

Я услышал, как открыли ворота и шаги рядом.

— Никита! — гаркнул Дубина. — Эй, хозяин! Глянь, кого тебе приволокли!

— Чего орешь, как на пожаре… Тащи сюда.

Меня потащили под руки, ноги волочились по грязному снегу. Втянули в какое-то душное помещение. Натоплено знатно, но запахи от кухни были такие, что аппетит у меня бы точно отбило, будь он.

— Вот, — Дубина бросил меня на лавку. — Возле дома Афанасьева вертелся. По описанию на того казачка походит. С пистолем был.

— Был да сплыл, — вставил Шнырь, потирая затылок. — Он меня им и приложил, гаденыш…

— Молчи, — оборвал его спокойный голос.

Шаги приблизились. Я почувствовал, как надо мной склонились. Нос уловил запах табака и какого-то мыла — неожиданно приличного для такого места.

Пальцы ухватили за подбородок и повернули голову.

— Глаза открой, казачонок, — тихо сказал Никита Шунько. — Не прикидывайся.

Я продолжал лежать бревном.

Он повертел мою голову и хмыкнул.

— Ну, как хочешь. Тогда поговорим по-другому… Дубина, унесите его в чулан. Ноги тоже свяжите, и воды рядом поставьте в бадейке. Скоро придут за ним, ща отправлю Лысого.

— А шашку с клеймом ты все равно отдашь, — добавил он, уже отходя. — Теперича точно отдашь.

А я продолжал изображать мешок с овсом, даже когда Дубина долбанул меня головой о косяк двери — виду не подал, стерпел. Все это время в голове я прорабатывал план, который должен был привести меня к Насте.