Казачонок 1861. Том 5

Глава 15 Долгожданные вести

Гаврила Трофимович, сидя за своим столом, держал в руках английскую винтовку Энфилд и внимательно ее разглядывал.

— Кажись, Гриша, она тоже из той партии, что вы в прошлый раз из гор привезли, — сказал он.

— Да, тоже так думаю, — кивнул я.

— И что, ты хочешь один десяток из сорока оставить для своего этого отряда? — спросил он, прищурившись.

— Угу. Его хоть и нет пока, но к лету, думаю, наберу и занятия начну. А стрелять в первую очередь учить надо будет — вот и пригодятся.

— Да, удивил ты меня, конечно, — хмыкнул Строев. — Накрутили вы чего-то там с Андреем Павловичем…

Я лишь плечами пожал.

— Говоришь, из Ставрополя оружие это? — уточнил он.

— Угу, оттуда. Забрать в станицу решил, чудом вывезти вышло, да все времени передать не было. Думается, оно сильно хорошо усилит наших станичников.

— Это ты верно подметил. Добрая винтовка завсегда пригодится. Ты уж и так своими выкрутасами немало их приволок, а теперь вон гляди… Подумать только мне надобно, как все это по бумагам-то провести.

— Ну, это вы уж, Гаврила Трофимович, сами без меня сладите, — сказал я. — Только вот десяток стволов моему отряду просьба оставить.

— Добре, я понятливый, можешь по десять раз не объяснять, — хмыкнул он. — Как ты мальцов-то собрался отбирать?

— Да думаю еще об этом, пока толком не решил, — ответил я.

Выдумывать я ничего не стал. Можно было, конечно, как-то инсценировать нахождение очередной партии винтовок для горцев, как планировал ранее. Но решил рассказать, как есть: о том, что сорок штук нашел в Ставрополе на малине и изъял, решив довезти до станицы. Он поначалу, конечно, затянул свою любимую песню, поохал, но в концовке к делу перешел. Да к тому же я выложил ему нашу договоренность с Афанасьевым — и вот сейчас мы обе эти темы с ним и обмусоливали.

— А как ты их в возке распихать умудрился? — спросил он.

Я невольно усмехнулся и пожал плечами.

— Как-то умудрился, Гаврила Трофимович, — ответил я. — Теперь-то уж какая разница. Все они сейчас у меня дома, вот такие же, как у вас в руках. Надо только их вам передать, не вызывая особого внимания и лишних кривотолков. Потому как те, кто лишился партии этой, искать ее, скорее всего, будут. А раз руки у них больно длинные, то лучше повода не давать. Если острой нужды в этом оружии у вас нет, то лучше пусть оно хотя бы до лета на складе полежит. Глядишь, и не привлечем им внимания. А если сейчас казакам раздать, то они поди хвастаться начнут друг перед дружкой — так и до соседних станиц дойдет, а там… сами знаете.

— М-да, голова у тебя, Гриша, варит, — хмыкнул атаман.

На том, собственно говоря, мы и сошлись. Строев обещал за мной десять стволов оставить, чтобы, когда у меня до дела дойдет, не пришлось искать, из чего стрелять мальчишек учить. Да и однотипное вооружение отряда — это завсегда хорошо.

— Давай-ка, Григорий, ты еще раз мне расскажи подробнее про отряд этот ваш, — попросил он.

Я вздохнул и по новой принялся объяснять:

— Небольшой отряд. Мальчишки лет двенадцать — четырнадцать. Я их тренировать стану. По бумагам — при учебной сотне будут, вроде как науке военной обучаются. А по факту мы будем приписаны к квартирмейстерской части как колонновожатые. И про это будут знать единицы. Вы, я, штабс-капитан, дед мой, ну и в полку, разумеется, в Пятигорске кто-то. И, возможно, здесь пара казаков доверенных.

Строев постучал пальцем по столу, задумчиво глядя в одну точку.

— Говоришь, из полка бумага придет? — спросил он.

— Должна, если Андрей Павлович все сладит, как сговорились, — кивнул я. — Поэтому я и хотел вас до того предупредить, чтобы вы на меня потом не обиделись случаем.

Атаман посмотрел на меня и вздохнул.

— Эх, Гришка… Гришка… Не сидится тебе спокойно. Назад-то оттуда, небось, и хода уже не будет. Лезешь ты во всякие…

— Я уже влез, — отвечал я. — Поздно теперь на попятную.

— Добре, — буркнул он.

И тут я вспомнил, о чем еще хотел поговорить.

— Гаврила Трофимович… еще про старшего над этим делом. Вы ж все равно приглядывать за нами кого-нибудь поставите.

Строев прищурился.

— Ну а то. Как же, — хмыкнул. — Ты и тут уже чего удумал?

— Я бы Якова Березина попросил, — сказал я. — Михалыча. Он казак опытный, и пластун какого еще поискать, и науку преподаст, и пригляд держать станет за нами. Да и мы с ним уже немало вместе прошли. Я о том и с Афанасьевым разговор имел. По мне — самая подходящая для этого кандидатура.

Атаман задумался, потом медленно кивнул.

— Березин… — пробормотал он. — Ну, надо, конечно, о том с ним поговорить. А так — согласен с тобой, глядишь, и выйдет чего из этого.

Я выдохнул. Кажись, все, что хотел, обсудил — сразу словно гора с плеч.

Солнышко с каждым днем светило все ярче, прогревая землю. Улицы станицы уже полностью очистились от снега, а местами даже подсохли. Глядишь, и тракт скоро оживет — снова потянутся купеческие обозы между станицами.

Сегодня было уже шестнадцатое марта. Мне бы пора планировать дела — яблоневый сад, стройку, набор отряда, будущие тренировки. Ведь Михалыч обещался, как только просохнет, взяться за меня всерьез. Да и с Туровым надо было сесть и все разложить: поговорить, чтобы он тоже за тренировки пацанов, которых я набрать хотел, взялся.

А у меня отчего-то в голове — каша. После ставропольских проверяльщиков, после самострела Ваньки я, признаться, на пару дней вообще из жизни выпал. По хозяйству во дворе разным занимался, но вот на обдумывание более масштабных планов сил как-то не находилось.

Одно дело все-таки сделал — заказал у Мирона оружейный ящик, чертеж которого накидал еще в тот день, когда Ванька себе чуть ногу не отстрелил.

Мирон быстро с задачей справился и вот сегодня пришел, чтобы уже, значится, повесить его на место.

— Ну, Гриша, принимай работу, — сказал он, поставив ящик на лавку.

Я провел ладонью по дереву. Отлично сделано — мастер даже на створке резьбу пустил. Простую такую, трехгранную, но выглядит красиво. У меня даже в груди что-то екнуло: в прошлой жизни я ходил в дом пионеров на резьбу по дереву, и нас мастер как раз такой резьбе учил. Помнится, тогда, учась в седьмом–восьмом классе, я сам резные шкатулки, доски разделочные делал, даже на какие-то выставки их выставляли.

— Это ты чего… тут за красоту такую, Мирон, изобразил? — хмыкнул дед, заглядывая через плечо.

Мирон пожал плечами.

— А чаго? Не уж-то не нравится? В горнице же как-никак висеть станет. А так вон маслом покрыл — и теперь глазу любо, — улыбнулся мастер.

— Энто да… Любо… — протянул дед.

Я тоже улыбнулся и показал Мирону, куда хочу повесить: слева от двери, повыше, чтоб под рукой было.

Мы споро приладили его. Я отступил на шаг и глянул:

— Добре, Мирон! Отлично вышло, как тут и был.

Открыл створку и вложил в пазы два револьвера. Место еще на один осталось. Эти встали как родные, и достать их при нужде в два счета можно.

Дед с Аленкой с любопытством глядели, а я объяснял:

— Тут, — сказал я и ткнул пальцем в кромку сверху. — Сначала вот этот крючок прижать. Не тянуть, а именно прижать нужно, потом его вот так чутка в сторону — до щелчка. Вот тогда створка и отворяется.

— Ага… — протянул дед, прищурившись. — Хитро удумали, хитро…

— Детям только не показывать, как открывать, — добавил я. — Думаю, Ваньку с Машкой и так проняло, но от греха подальше лучше не казать.

— И то верно, — сказал дед, попробовав хитрую защелку на шкафчике.

Алена тоже испытала несколько раз, после чего дед повернулся к Мирону, хмыкнул и протянул руку:

— Добре сделал, мастер, руки у тебя золотые!

Мирон отмахнулся.

— Да чо там… Дерево оно и есть дерево.

Алена тем временем достала из печи на стол круглик с грибами, от которого шел умопомрачительный запах.

— Садись, Мирон, — сказала она. — Пирога отведай с чайком.

Уселись все вместе за большой стол, который, кстати, тоже вышел из-под рук Мирона, о чем дед ему тут же напомнил. Плотник что-то рассказывал, мы обсуждали его участие в предстоящих летом трудовых подвигах на нашем участке. Да и Аслану требовалось кое-что подновить в его доме. Мирон просил обозначить, что именно нужно сделать, потому как работы на лето у него выходило немало.

И тут в дверь постучали, и через секунду на пороге показался Никита — тот самый, что не раз приносил вести от атамана.

— Здорово дневали, хозяева! — сказал он, поправив папаху.

— Слава Богу, — ответил дед и кивнул на стол. — Садись с нами, чайку попей, поснедай чем Бог послал.

— Благодарствую, хозяева, — Никита улыбнулся, но сразу мотнул головой. — Да недосуг мне, служба.

Потом повернулся ко мне:

— Григорий, тебя вместе с Асланом Гаврила Трофимович зайти просил.

Я приподнял бровь.

— Не срочно?

Никита пожал плечами.

— Коли сегодня не сможешь, то и завтра поутру можно. Сказал только — не затягивай.

Я чуть выдохнул. По крайней мере опрометью нестись не нужно, и то хлеб.

— И еще, — добавил Никита, уже на выходе. — Коли Игнат Ерофеевич себя хорошо чувствует, то и ему бы с вами появиться в правлении. Не знаю уж, в чем там дело, но именно так атаман передал.

Мы с дедом и Асланом переглянулись.

Никита откланялся и был таков, а дед медленно отставил кружку на стол и глянул на меня вопросительно.

— Чего там атаман опять удумал? — спросил он.

— Думается мне, дедушка, раз Аслана зовет, что что-то решилось по его записи в Войско, — сказал я.

— Ты думаешь… приняли? — Аслан аж моргнул, распрямившись.

— Гадать не будем, — дед поднялся, поправляя складки на бешмете. — Да и тянуть нечего. Давайте, хлопцы, собирайтесь. Пойдем узнаем, чего там начальству неймется.

— Да вы хоть поешьте толком… — Алена сразу всполошилась.

— Цыц, — отрезал дед.

— Потом, сестрица, — сказал я. — Вернемся и уже повечеряем нормально.

Мирон тоже поднялся.

— Ну, мне пора, — буркнул он. — Спасибо за пирог, хозяйка, — улыбнулся он Алене.

— И тебе спасибо, мастер, — сказал дед и, крепко пожав ему руку, добавил: — Дивно все сладил.

Мирон отмахнулся с улыбкой.

Собрались быстро и вышли в сторону правления. Улица, которая к нему вела, уже подсохла более или менее, лишь редкие лужи никак не сдавались и отступать пока не планировали.

У входа я на секунду замешкался.

— Ну, — буркнул дед, — пойдем, хлопцы. Узнаем, что там — радость аль беда какая.

И мы шагнули внутрь.

В правлении было тепло, натоплено даже с избытком. Не мешало бы свежего воздуха впустить, а то через полчаса уже дышать будет нечем.

Строев сидел за столом и улыбался.

— Ну, присаживайтесь, семейство Прохоровых! — сказал он, махнув рукой. — Новости у меня для вас имеются.

Дед фыркнул и сел первым. Я устроился рядом, Аслан — подле меня.

— Чего это, Гаврила Трофимыч, звал? Случилось-то что? — прямо начал дед.

— Да на этот раз ничего шибко срочного, — ответил атаман. — Но важное, потому и позвал вас всех.

Потом посмотрел на Аслана:

— Новости те в основном Аслана касательство имеют.

Горец сразу подобрался, аж табурет под ним скрипнул, а Строев не стал тянуть резину:

— В общем… две новости. Первая: решение по принятию тебя в Войско — принято, то есть в полку в реестр тебя включить готовы. Теперь осталось круг казачий собрать, за обществом последнее слово будет.

Аслан замер.

— И коли на кругу возражений не будет, то начнешь в сотне, что сейчас в станице внутреннюю службу несет. Но это временно, — продолжил атаман. — Примерно в конце июля — начале августа отбудешь служить во вторую сотню, что сейчас на полевой. За той уже будешь закреплен постоянно. Им еще год остался, а потом смена будет — вот с ними и вернешься назад. Они нынче под Тифлисом, может, еще куда перебросят — война дело такое, — он покрутил рукой, — непредсказуемое.

Дед хмыкнул, расправив усы.

— И… когда мне заступать, Гаврила Трофимович? — спросил Аслан.

Строев улыбнулся краем усов.

— Не сегодня, не пугайся. Говорю же сначала круг соберем. Завтра к писарю зайдешь — у него для бумаг кой какие вопросы имеются. И пока, думаю, к учебной команде тебя прикрепим. Ты уж много чего знаешь, да все равно опыта кое-какого понабраться требуется. Вот там-то тебя и погоняют.

Аслан выдохнул, и на лице у него появилась живая улыбка.

— Добре, — буркнул он тихо, будто сам себе.

Но Строев поднял палец:

— А вот тут второй вопрос, который опять же тебя касательство имеет, — сказал он уже серьезней. — Помнишь, когда ты в станицу к нам попал, да когда принять веру Христову решил, выспрашивали у тебя про твою матушку? Что еще в девичестве в полон взяли?

Улыбка у Аслана исчезла, он напрягся.

— Помню, конечно… — сказал он глухо. — Помню, атаман.

— Так вот, — Строев наклонился чуть вперед, — родичи у тебя нашлись.

В правлении на секунду так тихо стало, что скрип половиц от зашедшего писаря был слышен отчетливо.

— Ты же сам говаривал, что фамилия в девичестве у матери твоей была Каратаева? — уточнил атаман.

— Да, — кивнул Аслан. — Так и есть.

Строев достал из ящика стола бумагу, развернул.

— Ну вот, нашли мы Каратаевых. В станице Наурская, что на правом берегу Терека стоит. Отсюда будет почитай около двухсот верст. Не ближний свет, однако, но уж как есть.

— Да… как? — выдохнул Аслан. — Кого нашли-то, Гаврила Трофимович?

Атаман посмотрел на него внимательно и уже по-человечески сказал:

— Нашли брата ее родного. Дядьку твоего, выходит. Ивана Каратаева.

И… мать ихнюю, еще жива покуда, старая. Бабка твоя, живет в семье сына своего, Ивана.

Аслан побледнел даже слегка.

— Жива… — прошептал он. — Бабка… жива… Матушка про нее сказывала не раз.

Дед сдвинул брови.

— А слыхали они про нее? Про Асланову матушку? — спросил он.

— Слыхали, — ответил Строев. — И не просто слыхали — они ее искали, как могли. Она пропала в тридцать пятом году. Так вот, лет пять ее искали. Брат родной, Дмитрий Каратаев, погиб в поисках тех, но так следов и не нашли. Вот так. А тебе, Аслан, выходит нынче двадцать четыре года, получается, ты на свет появился спустя два года, как матушка твоя Анна пропала, — вздохнул атаман.

— Сложно теперь уже сказать, как она к отцу твоему попала. Там ведь девок часто в полон уводили, потом продавать могли. Бывало, в туретчину отправляли. Вон в Константинополе, Стамбуле ихнем, сказывают, до сих пор нелегально людьми торгуют. Вроде как султан Абдулмеджид лет пятнадцать назад, в сорок шестом, запретил рынок, но у этих басурман все работает, кажется, и теперь — только больше тайно, да не на показ, как раньше. И благо, что матушка твоя Анна Каратаева туда не попала.

— Они… — хрипло сказал Аслан. — Они меня… примут?

Строев тяжело вздохнул.

— Не знаю, как оно у вас сложится, Аслан, — честно сказал он. — Но письмо я им написал, да отправил с оказией. Рассказал все как есть, что в Волынской родич у них объявился.

— Вот тепереча тебе самому предстоит решать, что делать.

Аслан сидел, глубоко задумавшись. Я видел, что горец пытается сложить все в единую картину и понять, что в связи с этими новостями ему делать.

— Ехать мне надобно, — сказал он наконец, — и родичей проведать… Глядишь, еще и бабку свою живой застану. Время-то уходит быстро, тянуть не след.

Гаврила Трофимович кивнул, будто такого ответа и ждал.

— Ну, коли решишь, Аслан, отпущу тебя на время дороги, а круг соберем уже как вернешься — сказал он. — Выправлю бумаги, что ты, значится, по делу станичному едешь в Наурскую к ихнему атаману от меня. Глядишь цепляться в дороге меньше будут. Но ежели родичи тебя твои признают, то на кругу в твою пользу это точно пойдет!

Аслан положил руку на грудь и склонил голову.

— Спаси Христос, атаман.

Дед тут же буркнул:

— Больно дорога-то непростая, — сказал он, глядя на Аслана исподлобья. — Двести верст — это тебе не баран чихнул.

— Ничего, сдюжу, — ответил Аслан.

Я вздохнул… и не смог промолчать:

— Эх, куда ж я тебя одного отпущу-то, — сказал я, уже понимая, что не смогу в стороне стоять. — С твоей физией, Аслан… тебя и казаки цеплять могут, а горцы в справе казачьей тоже за чужака примут. Вот и выйдет, что один ты там в два счета в беду вляпаешься.

Атаман глянул на меня, потом на деда.

— Гриша прав в одном, — сказал он. — На дороге нынче и без того неспокойно. Но и ты, Григорий, не сгущай. Наурская — тоже на кордонной линии стоит. Коли бумаги проверят да поймут, что он не сам по себе, то и беды никакой случиться не должно. Но, — он подчеркнул, — правильно Игнат Ерофеевич сказал, дорога дальняя.

Он постучал пальцем по столу:

— Я ему дам письмо к их атаману, ну и подорожные документы выправлю. Не понятно, правда, когда обозы пойдут. Кажись, дороги-то помалу просыхают, но, думается, груженые по торговым делам поедут не ранее чем через пару седмиц.

— Я… все равно поеду, да и ждать-то зачем, — упрямо сказал Аслан. — Сердцем чую — надо мне ехать, надо поспешать.

Строев только вздохнул.

— Знаешь ли ты, сын гор, про станицу-то ту чего? — спросил он.

Аслан помотал головой, и атаман продолжил:

— Наурская — станица старая, героическая, можно сказать, — сказал он, поднимая указательный палец вверх. — Про нее меж казаков на линии каждый слыхал. Еще летом 1774 года на нее войско большое навалилось — татары, кабардинцы, турки. Почитай восемь тысяч басурман было. Когда случилось все это, строевые казаки в походе были, вот и оборону казачкам держать пришлось. Отбивались все, кто остался: старики, бабы, ребятишки. Атаман Савельев тогда командовал… и отбились они. Много басурман побили, да и наших полегло немало. Уже скоро сто лет минет, а память жива.

Дед уважительно хмыкнул.

— Слыхал, — буркнул он. — Бабы там, говорят, не хуже казаков стояли.

— Потому у них и праздник есть… «Бабий день», — добавил Строев. — В Моздокском полку даже поминают, вроде как 11 июня. Еще тот день называют некоторые «наурские щи», видать казачки басурман ими тогда и потчевали.

Аслан слушал внимательно, с большим интересом.

— Кажись, люди там стойкие живут, коли даже бабы сдюжили, от орды такой отбившись, — сказал он тихо.

— Крепкие да стойкие, это ты верно подметил, — подтвердил атаман. — И за чужаками пригляд всегда имеют. Потому и бумаги все нужно выправить как полагается.

Я посмотрел на Строева.

— Гаврила Трофимович, — сказал я. — Выправляйте бумаги на нас двоих. Съезжу я с Асланом, и обозов ждать не станем. Глядишь, ежели верст по тридцать-сорок в день проходить, то за неделю доберемся. Там несколько дней, глядишь, уже к середине апреля вернемся.

Дед покосился на меня, но не стал бурчать. Видно, и сам понимал, что нельзя одного Аслана отпускать.

Строев кивнул:

— Добре. Так и сделаем. Завтра тогда к писарю зайдете вместе. Ну и собирайтесь в дорогу.

— Благодарствую, Гаврила Трофимович… — выдохнул Аслан и вдруг добавил: — Я… я не думал, что у меня кто-то есть.

Из правления мы вышли молча.

Аслан ступал, не глядя под ноги, только губы шевелились — то ли молитву шептал, то ли слова подбирал, которые скажет, когда доедет до родичей… или Аленке.

— Домой сперва, — буркнул дед. — Аленке скажем. Да и Ваньку глянуть надо.

— Заходил я сегодня к Тетеревым, да-да, все у них хорошо. Поправляется Ванька, лопает уже — только треск за ушами стоит. Так что скоро снова бедокурить начнет, — улыбнулся я.

— Окстись, Гриша, — глянул на меня дед. — Хорош уже бедокурить.

Алена по нашим лицам сразу поняла, что что-то случилось.

— Ну? — спросила она, и пальцы ее стали фартук теребить.

— Из полка ответ пришел, что в реестр меня впишут, осталось круг казачий собрать, — сказал Аслан. — И вот тогда я уже в Войске числится стану.

Алена выдохнула и улыбнулась, смахнув набежавшую слезу. Все-таки и статус у нее как у жены казака будет куда лучше, чем иногородними в станице проживать.

— Господи… — только и сказала. — Чего смурной такой?

— Родня нашлась у Аслана, — ответил дед. — На Тереке, в станице Наурской.

Алена перекрестилась.

— Так это же добрая весть, — улыбнулась она в предвкушении.

— Так-то оно так, добрая, — сказал Аслан. — Токмо двести верст нужно пройти, чтобы попроведать. Вот Гриша со мной поедет. Думается, недели за три обернуться должны.

— Дедушка, — сказал я. — Тут ведь еще вон какое дело. Мы-то поедем, а хозяйством заниматься надобно. Аленка-то одна не сдюжит. Нам ведь и сады обиходить потребно, и огородом заниматься. Арендаторов на наши сады мы так еще и не нашли пока.

— Да, это плохо, что вы в такую пору уедете, — задумчиво сказал дед. — Оно, конечно, коли к середине апреля вернетесь, то еще и успеть можно. Но по-хорошему, как просохнет — пора за дело браться. Я вон чего подумал: давай калмыков наймем пока. Они к посевной частенько в станицу приходят да работу ищут. Коли деньга имеется, то можно хоть что-то им поручить — глядишь, и сладят. Калмыки, конечно, они не садоводы, но вот так под приглядом, да если больше мусор убрать, то может и справятся.

— Вот это ты, дедушка, дело предлагаешь, — кивнул я. — Я с Татьяной Дмитриевной поговорю, пущай она займется этим всем. Ей надобно только наши сады показать да, наверное, еще с калмыками свести. Но думаю, одну бабу слушать они не станут, ты уж деда тогда пригляди. Не знаешь, где их искать-то?

— Дык они возле станицы кибитки свои ставят, да и живут там гуртом, на работу нанимаясь на самый сезон. Вот можно и сходить. Много-то ведь работников и не требуется — человека три-четыре самое то. Главное — следить за ними, дабы не напортачили чего.

На том и порешили. Я поручил заниматься садами Татьяне Дмитриевне Тетеревой — пущай привыкает. О переработке яблок я тоже не забывал, но пока нужно сами сады обиходить, вычистить, чтобы урожай хороший получить. Да и, думается, свести ее с нашими соседями, которые в прошлом годе наш участок брались обрабатывать: уж они хозяева крепкие, глядишь и подскажут, да опыта набраться помогут.

На все эти дела, да на сборы ушло почитай два дня, но процесс был запущен, и я, по крайней мере, не беспокоился, что этот сезон мы провороним. А там, глядишь, из Наурской возвратимся — и буду уже думать о переработке яблок да правильном хранении. Может, и в дороге чего покумекаю.

Ехать решили на Ласточке и Звездочке, да взять мерина Мерлина как заводного, нагрузив его припасами в дорогу. Алена в процессе сборов от нас не отлипала, все суетилась, наводя шороху, пыталась, видать, нагрузить нас так, чтобы пришлось еще и целый воз с брать, дабы все увезти с собой. Но, долго ли, коротко ли, сборы подошли к концу, и мы с Асланом были готовы к дороге. Конечно и про подарки не забыли, куда же без этого.

На рассвете девятнадцатого марта мы, с документами, выправленными Гаврилой Трофимовичем, выдвинулись в путь.

Звездочку я оседлал сам. Она фыркала, будто радовалась, застоявшись за последние недели. Аслан сидел на Ласточке, держа в поводу груженого Мерлина.

На луке седла у меня сидел Хан. Кокон, защищающий от холода, теперь не требовался, чему мой боевой товарищ, видать, был особенно рад. Провожали нас всей семьей, и Тетеревы присоединились. Даже атаман Строев время нашел, сказав напутственные слова.

Мы выехали из станицы, и я ощутил какое-то чувство свободы. Степь просыпалась от зимней спячки. В низинах еще лежали серые, грязные островки снега, а на кочках уже упрямо начинала пробиваться зеленая травка.

Солнце стало греть уже почти по-летнему. Мы шли шагом, впереди нас ожидала длинная дорога, которая, надеюсь, пройдет спокойно, и к середине апреля мы вернемся в Волынскую.

Поначалу двигались молча, наслаждаясь природой, каждый думал о своем. Потом Аслан перевел на меня взгляд и улыбнулся:

— Спасибо, братка, что поддержал меня.

Я в ответ лишь пожал плечами и улыбнулся ему — слов не требовалось.

— Может, споешь чего-нибудь? — спросил Аслан.

Я подумал и затянул слышанную не так давно песню:

Веселитеся, ребята,

Наш веселый командир:

Мы разбили супостата,

Славы нам на целый мир.

Наш отец вперед отряда

Бережет своих детей,

Он глядит орлиным взглядом,

Чем попотчивать гостей.

Пусть пожалуют к нам гости:

Валят, словно саранча!

Унесут ли они кости,

Как ударим мы сплеча?

С белым крестиком на шее

Наш Барятинский вперед,

И казакам веселее,

Как начальник сам идет.

Из-за черной из-за тучи

Приударит русский гром…

Разметает вражьи кучи,

Себе славу раздобьем.