Казачонок 1861. Том 5

Глава 14 Спички детям не игрушки

Я, услышав слова Сашки, что вылетел нам навстречу, мгновенно подобрался и рванул в сторону дома, не обращая внимания на грязь и лужи. Выстрелов больше не было. Только мне от того легче не стало, и я несся вперед.

Еще с улицы услышал плач у нашего двора, даже вой. Истошно ревела Настя Тетерева, и еще кто-то, только что заскочивший в дом.

Я влетел во двор и бросился ко входу, сразу с порога почуяв запах крови. В помещении он ощущался особенно резко.

— Не хотела… я не хотела! — детский плач Машеньки резанул по ушам. — Не хотела-а-а…

— Маша, отойди в сторону, не до тебя сейчас, — отмахнулась Аленка.

Я подошел к столу, на котором лежал Ванька. Малец всхлипывал, прикусывая губу, а из ноги у него хлестала кровь, которую, прижимая ладонями, пыталась остановить Алена.

Руки у нее дрожали.

— Не отпускай! — рявкнул я. — Молодец, так и держи!

Сам встал рядом и сразу наложил свои ладони поверх.

— Настя! — повернулся я. — На-стя! Дуй сюда! — крикнул я.

Дверь хлопнула, и девушка подбежала, вытирая слезы, быстро приходя в себя.

— Возьми себя в руки и делай, что скажу, — сказал я строго. — Воды принеси кипяченой. И тряпок чистых. Быстро!

Она сорвалась с места, по пути запнувшись.

— Погоди, Настя, сначала у меня в сундуке в комнате глянь, в правом углу фляжка лежит, неси сюда!

— Что случилось⁈ — спросил я у Алены, не убирая рук.

Алена, кусая губу, выдохнула:

— Стрельнули… Мой револьвер, что ты дал, в ящике лежал… Вот они с Машкой его взяли… За баней решили испробовать… да и пальнули… Ваня…

Выругаться хотелось — аж до скрипа в зубах, — но время терять нельзя. Я быстро осмотрел рану. Входное было на голени, ближе к наружной стороне. Выходного не видел — значит, пуля могла застрять, придется вытаскивать.

Кровь мы руками прижав остановили — значит, крупную вену или артерию, похоже, не задело.

— Дед где⁈ — бросил я.

— Он с Асланом ушел… — Алена оглянулась. — Аслан совета по печи у деда спросить хотел, почитай уже час как нет.

В дверях показался Гаврила Трофимович, который так и следовал за мной, просто не летел опрометью. Но перед ним опять возникла голова того самого Саньки.

— Сашка! — глянул я на него. — Ты тут?

— Тут, Григорий!

— Бегом к доктору Семену Петровичу, знаешь где? Скажи, что Ванька в ногу ранен, крови много потерял. Понял?

— Понял! Сию минуту! — и его как ветром сдуло.

Строев подошел ближе.

— Давай помогу, Гриша.

— Настя, воду принесла? Ага… Гаврила Трофимович, руки хорошенько помойте. Вот, вот… Теперь, Настя, полей атаману на руки из фляжки. Угу, Гаврила Трофимович, не глядите, так надо! Теперь идите, держите вместо меня.

Атаман подошел и перехватил рану. Алену я отправил за иголкой, чтобы рану зашить, и она убежала. Я принялся обрабатывать себе руки, скинув перед этим черкеску и бешмет, остался в одной белой рубахе.

Снова наклонился к Ваньке. Лицо у него было мокрое, он стонал от боли.

— Слышишь меня? — спросил я. — Кивни.

Он едва заметно кивнул.

— Терпи Ванюша — вон тебя сам Гаврила Трофимыч сегодня «пользует»! — попытался подбодрить я мальца.

Я накинул тонкий кожаный ремешок на бедро и стал закручивать, вставив деревянную ложку. Глянул на часы, что положил на стол. Надо время не прозевать. Кажись, кровь теперь уже не хлещет, но потерял ее Ванька немало.

Малец вскрикнул и тут же зажмурился.

— Я знаю, — сказал ему. — Туго, туго, Ваня, но так надо. Терпи, казак, атаманом будешь!

— Настя, свечу сюда.

Настя мигом сподобила мне горящую свечу. Я из сундука достал подходящий для этого дела нож — не длинный, узкий, зараза очень острый. Умеют варнаки себе железяки для братоубийства подбирать. Вытащил его будто из-за пазухи и сразу стал прокаливать лезвие над пламенем свечи, а затем попросил еще и коньяком из фляжки обдать — на всякий случай.

Срезал часть штанины, чтобы не мешалась. Показалась рана, кровоточащая, но уже не так сильно. Чутка ее раздвинул пальцами и увидел краешек пули — прямо бугорок под кожей видать было. Слава Господу, до кости не дошла, похоже, засела в мягких тканях.

— Алена, лампу поближе, света не хватает, — процедил я.

Строев, удивленный, перехватил керосинку и добавил мне освещения. От окна его не хватало, хоть на улице еще и вполне светло было.

Я сделал маленький надрез рядом с тем бугорком, аккуратно, не глубоко. Пальцами надавил — и показался серый кусочек свинца.

— Вот ты где, собака… — выдохнул я. — Ванька, сейчас пулю доставать стану, потерпеть надо. Гаврила Трофимович, вы уж подержите его. Лампу вон сюда поставьте.

Я вспомнил, что в наборе, доставшемся мне от Жирновского, имелись небольшие щипчики. Пришлось опять доставать этот набор из-за пазухи, на что атаман посмотрел, широко раскрывая глаза. Щипцы эти, латунные, я прокалил над свечой и еще ополоснул коньяком. Захватил ими пулю — и вытащил наконец. Ванька застонал, тело у него выгнулось, но атаман держал крепко.

— Дыши, малой! Считай! — сказал я. — До десяти считай.

— Один… — выдавил он. — Два…

Я промыл рану кипяченой водой, потом снова плеснул коньяка на тряпицу и стал тщательно протирать со всех сторон. Ванька зашипел.

— Настя, держи ему плечи, — сказал я. — Не давай крутиться.

Она кивнула и прижала брата.

— Машу… не пускайте к столу, — буркнул я.

Маша сидела у печки, тихо подвывая, как котенок.

— Я не хотела… — повторяла она уже осипшим голосом.

— Потом, Машка. Потом, — отрезал я, не глядя. — Сейчас ради Бога помолчи.

Алена подала мне иглу и шелковую нитку. Я обработал все это дело в коньяке, а иглу перед этим еще и прокалил, как мог, зажав щипцами.

Потом свел края раны и сделал пару стежков. Не шибко ювелирно, но для сельской местности пойдет. Сверху — белую тряпицу, сложенную подушечкой, а потом повязку, на все это дело.

Ремень я ослабил, следя, не хлынет ли снова. Кровь начала понемногу пропитывать повязку, но не более того.

— Жить будешь, Ванька! — сказал я и позволил себе выдохнуть. — Коли дурковать перестанешь!

В этот момент дверь распахнулась. На пороге появилась Татьяна Дмитриевна с широко распахнутыми глазами и испуганным лицом. Она шагнула к столу — и ноги сами стали подкашиваться.

Хорошо, что атаман как раз был рядом и успел подхватить ее под локоть.

— Тихо, баба, — буркнул он. — Не падать. Живой твой Ванька, живой!

— Ванечка… — выдохнула она и потянулась к столу.

Я поднял ладонь.

— Не трогать повязку, — сказал я твердо. — Можете за руку подержать или по голове погладить, а к ране не лезьте. Все сделали там как надо. Теперь уж выходим с Божьей помощью.

Алена сунула мне кружку с водой. Я опрокинул ее в себя разом, даже не заметив. И сел отмывать руки, Аленка мне поливала из кувшина.

— Надо в комнату его перенести, — сказал я, вытирая руки о рушник. — Алена, постели там у меня чего на кровати. Простыню чистую положи, что ли.

— Сейчас, — кивнула она и улетела.

Строев стоял у стола, держал лампу и смотрел на Ваньку, вздыхая.

— Давай, Гриша, — сказал атаман тихо. — Я мальца перенесу.

Мы осторожно подняли ребенка и понесли его на мою кровать.

— Ванечка… Ванечка… — охала его мать и семенила рядом.

— Татьяна Дмитриевна, — сказал я ей. — Руки обработайте сейчас же, одежду уличную снимите — и к нему можно, только с чистыми руками.

Она кивнула и пошла к бадье, где Алена полила ей водой, а потом и коньяка капнула на руки. В доме уже стоял яркий аромат этого выдержанного напитка.

Настя с матерью расположились в комнате у Вани. Он что-то пробормотал во сне и затих; дыхание, кажись, ровное, только губы подрагивают. Татьяна Дмитриевна села на стул у изголовья и взяла его за руку.

— Все с ним будет хорошо, пару недель — и снова бегать станет. Главное, кости не повреждены, — успокоил я Тетеревых.

Скрипнула дверь, и на пороге появились запыхавшиеся дед с Асланом.

— Чего тут учудили, етишкин корень! — с порога начал дед.

Я поднял взгляд, а Строев сразу шагнул вперед:

— Не ругайся, Игнат Ерофеевич. Все уже, беда миновала. Вон Гриша твой пользовал прям сейчас Ваньку вашего. Я стоял — аж дивился с открытым ртом. А он раз, два, три, и готово.

Дед нахмурился, глянул на меня, на стол, на тряпки в крови.

— Да уж вижу… — пробормотал он.

— Чего с Ванькой-то? — спросил Аслан встревоженно.

— Да это наши сорванцы, — сказал я. — Машка с Ванькой поиграть решили. У Алены Кольт заряженный стянули и за баней взялись испробовать, пальнуть значит. Хорошо еще в ногу попало да кость не задело. А то…

Дед тихо выругался и посмотрел в сторону печи.

— Маша где?

— Тут… — пискнула она из-за угла и опять всхлипнула.

В дверь постучали, сразу ее открыв, вошел Семен Петрович. С сумкой через плечо.

— Где раненый? — спросил он деловито.

— В комнате, — сказал я. — На кровати. Пулю вытащили, рану зашили и ногу перевязали. Уснул малец.

Доктор поднял бровь, но ничего не сказал, молча входя, снимая полушубок. Семен Петрович прошел в комнату и наклонился к ноге, аккуратно приподнял край повязки, понюхал.

— Спиртом поливали? — спросил он.

— Коньяком.

Он хмыкнул.

— Тоже сойдет, — постучал он пальцем по табурету.

— Кость, похоже, не задело, — сказал он наконец. — И, слава Богу, кровь остановили вовремя, — он обернулся, дождался моего кивка и обратился к матери:

— Татьяна Дмитриевна, слушайте внимательно. Повязку не мочить, глядеть внимательно, не откроется ли кровотечение. Перевязать — завтра сам приду. Если вдруг жар сильный начнется или еще чего — сразу ко мне. Кормить пока куриным бульоном лучше.

— Поняла… — выдохнула она, вытирая слезу.

Семен Петрович повернулся ко мне.

— А ты где этому научился, Григорий? — прищурился он. — Гляжу, все по уму сделал, будто доктор какой.

Я пожал плечами, мол, само как-то. Он покачал головой:

— Хорошо. Если захочешь — заходи ко мне, поговорим, расскажешь. Кто хоть стрелял-то? — спросил он, направляясь в горницу.

— Машенька, подь-сюды, — поманил я Машу пальцем.

Она подошла, шмыгая носом. Я взял ее за ручку, прижал к груди и погладил по головке.

— Ну все, тихо. Жив Ванька и обязательно поправится. Поняла?

Она кивнула, глотая слезы.

— Кто стрелял-то, Машенька?

Она всхлипнула и выдавила:

— Дык Ванька и стрелял… Я тоже хотела, а он сказал — маленькая еще шибко… что такие пистоли токмо казакам положены…

Дед фыркнул.

— Ох, умник нашелся…

— И что, в ногу целил? — спросил я.

— Не целил… — затараторила она. — В овраг! Да только на крючок нажать не выходило… Он извернулся, а оно как бабах… а я маме, а она… а потом Сашке сказала, что ты у атамана…

— Все-все, — перебил я и снова погладил ее по голове. — Поняла ли, почему так вышло?

Она подняла на меня мокрые глаза.

— Поняла уж… прости, Гриша…

Я вздохнул и кивнул девочке.

— Запомни, Машенька, оружие любое — это не игрушка. Никогда без взрослых трогать его нельзя. Видишь, что бывает!

— Поняла… — прошептала она.

— Так, — вмешался дед. — С этого дня, чтобы все оружие было под замком. Ключ — у меня и Гриши. И чтобы малявки боле в руки ничего не брали.

Строев, стоявший у двери, добавил:

— Правильно, порядок-то нужен. Но мы на границе живем, без оружия никак. Дело, конечно, серьезное, но думаю, урок они усвоить должны на всю жизнь. Это ж не в первый раз, случается порой. Но малым к оружию тоже привыкать надобно, без него в наших краях никак нельзя, — развел атаман руками.

Я только молча кивнул Строеву.

Он прав был, как ни крути. На фронтире живем — без оружия никуда.

Семен Петрович еще раз заглянул к Ване, повязку проверил, поправил край простыни и, уже собираясь, буркнул:

— Ночью не дергайте мальца. Я утром зайду, перевязку сделаем.

— Благодарствую, — ответил я ему.

В доме стало тихо, все более или менее успокоились. Только в комнате Ванька посапывал да постанывал периодически, и Татьяна Дмитриевна шмыгала носом.

Строев постоял у порога, оглядел нас всех.

— Ну что, Игнат Ерофеевич… — обратился он к деду. — Ты давай здесь порядок наводи, а я в правление — дел еще сегодня выше крыши.

— Добре, Гаврила Трофимович.

Как только дверь за ним закрылась, я сел на лавку и почувствовал, как меня накрывает усталость. Алена принесла ведро с горячей водой и принялась отмывать стол и пол, порядок наводить.

Машка тоже уже успокоилась; у печки сидела с красными глазами. Перепугалась, конечно, сегодня знатно. Ну что уж теперь — зато, глядишь, запомнит малая, что бывает, если без дозволения старших к оружию лезть.

«Спички детям — не игрушки», — вспомнилось мне из прошлой жизни. Но по сравнению с заряженным револьвером спички эти сейчас выглядят вообще безобидной забавой.

Дед, сев рядом и набивая табачком свою трубку, пробурчал:

— Поиграли… в казаков…

А я задумался о том, что надо организовать какой-то удобный оружейный ящик, чтобы и под рукой всегда был, и доступ к нему имелся у взрослых, и от детей какая-то защита присутствовала. Лучше повесить его в горнице на стену да замок какой хитрый придумать, чтобы та же Машка или Ванька даже при желании открыть его не смогли.

Ну и Ваньку нужно начинать обращению с оружием учить — упустил я этот момент. Если у меня времени на то не найдется, тому же Аслану поручить.

Я поставил керосинку рядом с лавкой, положил перед собой лист бумаги и карандашом стал набрасывать, как бы сделать оружейный ящик так, чтобы у деда с Аленой он под рукой всегда был, а дети доступа не имели.

Повесить его надо в горнице на стене, чтобы верхний край был вровень с притолокой.

Створка ящика будет открываться, если определенные действия провести. Кто хитрости этой не знает — так не сразу и откроет. А детям, даже если поймут, извернуться придется, чтобы залезть.

Ящик обычный из досочек струганых. А открывается так: сверху, маленький деревянный крючок. Его надо не тянуть, а сначала прижать внутрь, а потом сдвинуть на палец в сторону — и только тогда створку отворить можно.

Я покрутил лист и так, и эдак — кажись, неплохо вышло. Закажу его Мирону; думаю, поймет, что к чему, может, и сам чего дельного предложит. Внутри — выемки, чтобы револьверы стояли и брать оружие было сподручно.

— Деда, — позвал я.

Он сидел напротив, набивал трубку, смотрел то на огонь керосинки, то на мое творчество, думал о чем-то своем.

— Чего, Гриша?

Я протянул ему бумагу.

— Глянь, хочу вот эдакий справить. Глядишь, и пистоли под рукой будут, случись чего, и дети боле не залезут.

— Добре, хорошая придумка, — хмыкнул дед. — Заказывай.

За окном уже темнело. Алена увела Машку в баню — отмывать сопли да слезы, а заодно и себя привести в чувство. Аслан во дворе возился, обихаживая скотину. Татьяна Дмитриевна разве что осталась в моей комнате — но, похоже, тоже прикорнула сидя прямо на стуле, рядом с сыном.

Мы с дедом остались вдвоем.

— Посоветоваться с тобой хочу, — сказал я тихо.

Он поднял на меня глаза, прищурился.

— О чем речь-то, внук? Чего ишо удумал? — и чуть нахмурился.

Я вздохнул.

— Штабс-капитан Афанасьев предложение сделал дельное. Вот думаю, как его до атамана донести.

— Сказывай, — вздохнул дед.

— Так организовать хотим отряд небольшой, — продолжил я. — Я тренировать стану. Вроде как в учебной сотне он будет, но в основном отдельно заниматься станем. И мальчишек в него набирать — примерно моего возраста, двенадцать — четырнадцать лет, не больше.

Дед слушал, не перебивая, выпуская клубы дыма.

— По бумагам тот отряд относиться станет ко второй квартирмейстерской части, где Афанасьев нынче служит. Но это будет известно немногим. В полку в Пятигорске он договорится, и атаману нашему приказ оттуда поступит… Вот я и думаю: если я ему сам все заранее не обскажу — он решит, что я за его спиной это удумать решил. А с ним отношения у меня хорошие, и некрасиво выйдет.

Дед помолчал. Потом спросил глухо:

— А тебе оно зачем? До того, как в учебную команду попасть, у тебя же еще почитай три года с гаком имеется.

Я улыбнулся.

— Затем, деда, что мне свои люди нужны. И хорошо, если я в них уверен буду, как в себе. И еще: видишь, никак мне не выходит семнадцати годов тихо дождаться. Как началась эта возня летом с Жирновским — так и не отпускает.

Дед медленно кивнул.

— Сейчас этим проверяльщикам «куклу» подсунул, но почти уверен, что рано или поздно они это поймут — и тогда все опять вернется на круги своя, и ждать придется новых гадостей от них. Не ведаю, какого черта я в их поле зрения попал, но по всему выходит, что мимо пройти у меня никак не выйдет. А они с делами нехорошими связаны. Их там Афанасьев пытается на чистую воду вывести, но и у него сил далеко не на все хватает, — я глотнул воды.

— Вот мы с Андреем Палычем и прикинули, каким образом меня, можно сказать, полуофициально ввести в дело. Вот он и откопал откуда-то про колонновожатых. Там какие-то указы старые, древние даже. Тогда и правда мальчишек набирали на службу эту. Про них попросту забыли, но и не отменял их никто. А теперича под эту дудку отряд, который я соберу, Афанасьев как раз и проведет по этой линии. И коли случится мне вляпаться в очередной раз куда, то статус у меня уже будет не такой, как сейчас. Понимаешь, деда?

— Угу, понимаю. А еще понимаю, что втянуть тебя охфицер энтот может в какую плохую историю. Дела там тайные, а где тайна — там и проблемы…

— Дык, дедушка, ему и втягивать меня никуда не требуется, я уже по уши сам туда втянулся — и, заметь, вовсе не по своей воле. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Там ведь на будущее очень недурно выйти может. Глядишь, лет через пять — семь Афанасьев, коли по службе двигаться будет, то и меня с отрядом этим за собой потянет. И мне на офицерский чин, глядишь, экзамен держать дозволят. Это, конечно, пока еще вилами по воде писано, но о том он мне намекнул.

Дед коротко фыркнул.

— Это да…

Он посидел еще, потом сказал:

— Строев мужик башковитый, но гордый, потому ты прав, Гриша. Надо ему все заранее понятно обсказать, до того, как о том бумага с Пятигорска прибудет. Конечно, он и так поймет, но лучше все-таки заблаговременно поговорить, да и трудности в том нет никакой.

— Спаси Христос, дедушка, за совет добрый, — сказал я. — А то все ходил, маялся, не знал, как к делу этому подступиться.

Дед похлопал меня по плечу, улыбнувшись.

— Эх, Гриша, мужаешь ты у меня не по дням, а по часам. Матвей с Настасьей бы гордились шибко тобой, — вздохнул он и, переведя взгляд на горящую лампадку в красном углу, осенил себя крестным знамением.