Казачонок 1861. Том 5

Глава 12 Кукла для графа

Я стоял и какое-то время отрешенно смотрел на небо. Единственное, что мне хотелось сделать, так это пойти к бане и закинуть этот чертов конверт прямиком в топку. Ну ведь невозможно уже: никакого спасу от этих иродов нет, чтобы они там ни накалякали.

Если бы наградить решили, то, думается, сделали это через атамана, а тот, как положено, вручил бы награду на кругу. А тут… Что за интриги такие? Зачем заставили гнать курьера в такую даль? Да ладно расстояние — дорога-то нынче совсем никуда не годится, мучение сплошное.

— Гриша… Гриша! Етишкин корень, оглох, что ли? — буркнул дед и толкнул меня слегка в бок. Но коли уж этот бывалый казак кого толкнуть решит, то его «слегка» запомнится надолго.

Вот и у меня ребра, по которым в Ставрополе громадной ручищей прилетело, тут же вспомнили недавние приключения.

— Да я и сам не знаю, дед, — скривился я и показал ему конверт. — Хоть сейчас бы в баню да в топку его… к чертям собачьим. От этих иродов добра не жди.

Дед поглядел на меня исподлобья, будто я ему чего непотребное предложил.

— Ты что… Ты что, Гриша? — у него даже голос на секунду сел. — Ты же своей рукой подписал.

— Ну и что? — огрызнулся я, сам понимая, что огрызаюсь не по делу. — Подписал и подписал. Чего они там мне опять накалякали — так и гори оно ясным пламенем.

Дед сплюнул в сторону и ткнул пальцем в конверт:

— Дурень. Ты ж расписался, что бумагу принял. Ведомость тот вояка с собой забрал, ну и сдаст ее в канцелярию, как водится. Ты думаешь, ежели спалишь теперь — и следа не будет? — буркнул он. — У них, энтих лиходеев канцелярских, все не так. Бумага все стерпит, да и запомнит, Гриша!

Я стиснул зубы. В груди тянуло то ли от злости, то ли от дедова тычка.

— Вот потому и хочу спалить, — сказал я тише. — Все понимаю, деда, что нельзя, но уже вот тут у меня все эти, — потряс конвертом и приложил левую руку к горлу, — в печенках сидят.

— Я тебе спалю, Етишкин корень, — отрезал дед. — Ишь ты… умник нашелся. Сначала распишется, а потом — «спалю»…

Я махнул рукой: мол, разберусь, деда.

— Ай… — только и сказал он в ответ.

Я пошел к бане.

На дворе было сыро, снег таял, с крыш тоже капало не хило. Под сапогами — лужи тут и там. А я шагал и думал: вот ведь как выходит.

Когда ты на войне да в строю, все проще. Относительно, конечно же, но тем не менее. Приказ дали, приказ приняли, приказ выполнили. Здесь свои, там — враги, и как-то все по местам расставлено.

А тут вроде и война идет, но врага живьем не видать. Линии фронта как таковой или не имеется вовсе, или она так по карте кружит, что черт ногу сломит. Да еще до кучи постоянные непонятки с тылом, где даже матерый контрразведчик растеряется. Контрразведка как служба еще не состоялась: этим как раз квартирмейстерская часть ведает. И беспорядка у этих господ тоже хватает. Короче, удара, как в прямом смысле, так и в переносном, можно ждать откуда угодно. Это я, пробыв здесь более полугода, уяснил отчетливо. И оттого меня сейчас и взбесило это письмо, потому как чует уже пятая точка, что ничего хорошего оно не сулит.

Возле бани тянуло дымком и вениками, что Аслан вынес просушиться опосля нашего крайнего парения. Оно ведь как: хороший веник можно несколько раз пользовать, так зачем добро переводить. Вот мы их и сушили, да потом сызнова запаривали.

Уселся на веранде под навесом в кресло-качалку — любимое дедово место, в котором он много времени проводит, особенно по теплу. Скоро, чую, вечерами начнет здесь сиживать со своей трубочкой.

Пальцы сами стали срывать остатки сургуча на конверте.

Печать какая-то интересная была, да только я в гневе повредил ее, так что не до разглядываний теперь уж.

«Ну давай, — сказал я сам себе. — Давай посмотрим, чем нынче Григория, сына Матвеева, удивить решили».

Достал сложенный вдвое лист. Потом еще один — поменьше, как приложение к первому. Развернул и сразу обратил внимание на ровный убористый почерк.

Сначала пошли эти ихние «имею честь», «предписывается», «ввиду поступившего донесения» — от чего лицо мое слегка перекосилось.

А суть содержания была проста, как дважды два. Писалось, что по доносу и «в связи с проверкой по делу о незаконном ношении оружия в пределах города Ставрополя» — то бишь по-умному, по-чиновьичьи, — в нашу станицу направляется человек «для опроса и осмотра». Говорилось о том, чтобы я, Григорий Прохоров, приготовил все свое оружие, значится, к досмотру и никуда не удалялся из станицы Волынская с 10 по 20 марта 1861 года.

Я сглотнул и перевел взгляд ниже, на подпись. И даже чутка закашлялся: внизу стояло «Рычихин Т. Н.»

Фамилия эта более всего меня напрягла, потому как ее я уже неоднократно читал в том самом письме, что у графа Жирновского в горах добыл.

Рычихин.

Я посидел какое-то время, глядя на Машку с Ванькой, которые уже давно продолжили носиться по двору, перевел взгляд на Звездочку с Ласточкой, которых сегодня вывел на солнышко Аслан, навалив им в ясли сена от души.

И расхохотался. Вот только хохот этот вышел слегка нервным.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, и Прощеное воскресенье, и манифест царя нашего батюшки Александра Второго, Романова, значится, — пробормотал я себе под нос.

— Гриша, ай да к столу, стынет уже! — вывел меня из размышлений голос Аленки.

Бежалось легко и как-то непринужденно, что ли.

Сначала мы по станичной улице пронеслись, мимо дворов, где с крыш капало, а у калиток лужи стояли, которые перепрыгивать приходилось. Воздух был влажный, пах талой водой, потихоньку просыпающейся от зимы землей и дымком из труб. Приходилось выписывать эдакие кренделя, дабы не угодить сапогом в какую-нибудь кашу, а все равно то и дело под ногами чавкало.

Дальше мы выскочили к перелеску. На открытом месте снег уже почти сошел, лишь грязные островки лежали в канавах. А вот под деревьями еще держался: белел и переливался на солнце. Среди деревьев и бежать стало поприятнее — кое-где по земле, а в основном по насту, который местами проваливался под подошвой сапога.

Рядом со мной, широко раскидывая ногами, мерно двигался Проня Бурсак. За зиму он вытянулся и окреп так, что теперь уже и не отличишь от взрослого казака по комплекции. Плечи раздались, шея стала толще, и дышал он уже ровно, будто был готов и марафон влегкую одолеть. Не то, что раньше — когда задыхался, как только мы выбегали за околицу.

Чуть поодаль держался Аслан. Он и раньше бегал легко, а теперь и вовсе — как кошка: ни лишнего звука, ни суеты. Можно сказать, двигался грациозно. Только пар изо рта валит — того и гляди гудок услышишь.

— Ты чего головой вертишь, Гриша? — Проня на ходу повернул голову. — Опять придумки твои туда-сюда гоняешь?

— Ага, — коротко ответил я. — У ног, Проня, своя работа, а у головы — своя должна быть, как же иначе-то?

Мы перескочили через ручеек, который еще совсем недавно был покрыт льдом, а нынче уже журчал и оживал, помалу неся свои воды в сторону Волынской. Глядишь, скоро и воду не придется таскать с колодца — опять наш «водопровод» зажурчит. Жду не дождусь, признаться, этого дела.

Бежал и радовался изменениям природы, вот только радость эта держалась недолго.

Та долбаная депеша с подписью Рычихина сидела в голове, как заноза. С десятых чисел — не удаляться из станицы. И чем больше я об этом думал, тем меньше мне это все нравилось.

Проня прибавил шагу.

— Давай, Гриша, не шибко отставай, а то потом скажешь, что я виноват!

— Я от тебя, Прошка, отстану разве что в могиле, — буркнул я, ухмыльнувшись.

— Да ну тебя, болтун! — махнул тот рукой.

Я бежал и поглядывал на своего друга. Лето уж скоро подоспеет, и Проню определят в учебную команду. Пора ему, время пришло. Начнется у друга подготовительная, или сиденочная служба.

Три года будут гонять его вместе с такими же малолетками. Строй, рубка, выездка, джигитовка, стрельба, наряды, приказы — все в кучу, но по уму. Чтобы потом, когда придет черед, он не глазами хлопал, а знал, за что хвататься да как приказ командира своего выполнить.

А дальше — как у нас водится: полевая служба, как правило за пределами территории Войска четыре года. Потом внутренняя служба. С виду — дома, в станице, родня рядом, детишек рожать можно. А по факту — регулярные разъезды, пикеты, распорядок, служба как ни крути. Сегодня ты дома ночуешь, а завтра тебя дернули — и ты уже на линии в секрете сидишь али в разъезде по своему участку версты верхом наматываешь.

Называют такую службу еще «льготной». Да и не платят казакам жалованья за нее, разве что только нашим офицерам — и то минимальное. А ведь дело тоже непростое: постоянно на чеку быть и хозяйством заниматься.

Это, может, на Дону, где сейчас поспокойнее, служба такая «льготная» полегче проходит. А у нас — поди еще разберись в той льготе.

Вот сотня — порядка 120–180 шашек — в станице такую службу и несет примерно года четыре, а другая, такая же по численности, в это время уже находится там, куда пошлют на полевой службе. Вон, к примеру, сейчас Кавказская война еще не закончилась — кажись, года три еще кровь литься будет. Просто нынче сместилась она к западу, к Тифлису поближе. Потому там, видать, и все командование Кавказской армии обитает.

Ну и, как водится, эти две основные сотни постоянно местами меняются. И так казак, покуда в силе, либо дома служит внутреннюю, либо полевую где-нибудь у черта на куличках. А учебная сотня как раз и готовит года за три казаков ко всему этому — чтобы, значится, когда до дела дойдет, не посрамили память дедов своих.

— Проша, — сказал я на ходу, — ты как в учебную команду попадешь, не дуркуй, нос не задирай, что самый сильный.

— А я и не собираюся, — фыркнул он. — Я думаю, что и тогда, коли возможность будет, наши тренировки не брошу, больно уж привык, — Проня улыбнулся, видно, о чем-то задумался и, запнувшись за корень дерева, вылезающий из-под снега, чуть не улетел в мокрый снег.

— Под ноги гляди, привык он! — хохотнул я.

Я выдохнул и решил, что тянуть более не стоит. Надо, как и задумал к кузнецу сходить, а потом и к атаману. Да вот все это время рядил, как быть. Гаврила Трофимович мне, конечно, поможет и в обиду не даст, но мы-то с ним не знаем, что за фрукт появится в станице да с какими полномочиями. А вдруг у Рубанского, чтоб его черти на костре грели, вышло какой приказ у Попандопуло подписать. И коли бумага будет от самого наказного атамана, то даже Строев поделать уж ничего не сможет: придется мне или шашку отдать, или бежать из Волынской туда, где достать меня уже не смогут.

Я бежал, гонял эти мысли в голове туда-сюда, ища выход из сложившейся ситуации. И вроде как ни глянь, а то, что сделать собрался сработать должно. А что? Может, и вовсе не дурно получится.

Конечно, самым лучшим решением будет, когда этот владелец заводов и пароходов к своим друзьям-чертям отправится — с билетом в один конец. Но пока не знаю, как до него дотянуться.

Поснедав тем, что Бог послал да Аленка на стол выставила, я покопался в своих закромах — то бишь трофеях, которые складывал в два сундука в своей комнатушке, планируя потом часть продать при случае. Взял то, что мне сегодня понадобится, оправился и двинул к знакомому мастеру.

Платон Емельянович Соколов — мастер хороший и дело свое знает. Правда, я сам чутка виноват перед ним: заказал же карабин, еще до поездки на ту злосчастную ярмарку, а он его обещался за седмицу, кажись, сладить. И уж время-то прошло, а я, дырявая моя башка, просто закрутился и забыл. Не хорошо это, но что уж теперь.

— Здорово ночевали, Платон Емельянович! — улыбнулся я кузнецу, встретив его возле кузницы.

Соколов сидел у порога на чурбаке, в кожаном фартуке, и пил молоко.

Дочка его, красавица, поднесла ему глиняную крынку. Видать, только обрядилась: коса тугая, платок на голове повязан, щеки розовые от утреннего холода.

— Пей, батюшка, парное молочко, — сказала она тихо и чуть улыбнулась, будто стеснялась меня.

Кузнец молча опорожнил крынку до дна, отфыркался, вытер усы рукавом и перевел на меня взгляд.

— А, Григорий, пропажа явилась! — забасил он. — Я, значит, тут думаю-гадаю, как ему его придумку выправить, а он и носу не кажет!

Я развел руками.

— Твоя правда, Платон Емельянович. Виноват перед тобой.

Он хмыкнул, а дочка тем временем взяла пустую крынку, глянула на отца, на меня — и шмыгнула к дому.

Я проводил ее взглядом и снова вернулся к делу.

— Навалилось всего… вон, — показал я рукой на горло, — по самое не хочу. Закрутился, да и вышло, что не объявился в срок.

Кузнец покачал головой.

— Закрутился он… — буркнул. — А я тут, значится, сладил, что договаривались.

— Да уж понял. Не с умыслом каким, Платон Емельянович. Потому и пришел извиняться. И… вот.

Я полез в сумку и достал сверток.

— Держи, Платон Емельянович, это подарок тебе. Прими от всего сердца, — сказал я ровно. — Трофей этот, снял с варнака мною побитого. Как раз поэтому и задержался так.

Кузнец на сверток глянул.

— Трофей, значит… — пробормотал он и, не спеша, взял в руки.

Развернул ткань.

Он держал интересный нож. Клинок изогнут вперед, тяжелый, с широкой частью ближе к острию — будто специально, чтоб рубить, а не колоть. Обух толстый, как у небольшого топорика, а кромка — тонкая и хищная. Сталь заиграла на солнце разводами. У пятки была интересная выемка — мелочь, кажется, а глаз за нее цепляется. Добротная рукоять, кажись, из темного рога, с латунными заклепками. И ножны к нему неплохие.

Платон Емельянович повертел нож в руках, прищурился, улыбнулся.

— Ух ты… — выдохнул он и, не стесняясь, провел большим пальцем по спуску, осторожно. — Это ж не кинжал какой, не нож обычный… Заморский клинок какой-то.

Он глянул на нож боком.

— Вон, гляди-ка… буквы, — ткнул ногтем. — Не по-нашему писано.

— Я потому его тебе и принес, — сказал я. — Железок у меня и так хватает. А тут… штука необычная, пущай глаз радует.

Кузнец хмыкнул, потом поднял на меня глаза.

— И где ж ты такого врага нашел? — спросил он негромко.

— Где нашел — там его уже нет, — ответил я и чуть пожал плечами, улыбнувшись.

— Добре, удружил, казачонок, — сказал он наконец. — Спасибо, Григорий. Шибко люблю разные клинки, даже собираю.

— Так и подумал, что мастеру приглянется, — улыбнулся я.

Потом помялся секунду и добавил:

— Платон Емельянович… Я хотел спросить, сможешь ли в одном непростом деле мне подсобить.

— Ну давай, Гриша, вокруг да около не ходи, сказывай, чего надо.

Я достал из свертка свою шашку и еще одну, трофейную, что когда-то снял с горцев. По форме они очень похожи были, да и ножны, кажись, примерно такие же.

— Вот гляди, Платон Емельянович. Это шашка моя родовая, здесь клеймо старое стоит — почитай сто пятьдесят лет, а может и более клинку этому. А вот это — трофейная, с горцев снял ее лично, — я передал в руки кузнеца свою шашку, а горскую положил на стол рядом.

Он повертел в руках клинок, поцокал языком и вопросительно на меня глянул.

— Опасность мне из-за шашки моей угрожает, — сказал я. — Уж больно из-за клейма этого, — ткнул я пальцем в сокола, — нехорошие люди ей завладеть хотят. Прости, много о том поведать не могу, да оно тебе и не надо. Надеюсь, что мне на слово поверишь, что я тут не дурью маяться решил.

— И чего ты от меня-то хочешь?

— Можешь ли ты вот над этим клинком горским поколдовать так, чтобы он и по возрасту, и по виду, и по клейму был схож с моей шашкой? Свою я отдам супостатам этим только когда они голову с меня снимут, но дело серьезное. Там, — поднял я палец вверх, — у них связи большие, и коли приказ придет, например от наказного атамана, то даже Гаврила Трофимович защитить меня не сможет. Придется мне или шашку отдать, или бежать из Волынской туда, где меня не достанут, — я вздохнул. — А я станицу нашу люблю: здесь семья и земля моя, которую я защищать хочу, да и род продолжиться здесь должен, на этой земле, а не на чужбине какой.

Кузнец сразу перестал улыбаться.

— Вот оно что… — сказал он медленно.

Я молча кивнул.

Платон Емельянович еще раз глянул на клеймо с соколом, потом почесал затылок.

— И сколько времени есть на переделки те? — спросил он, не отрывая глаз от клинка.

— В том-то и дело, что мало, — вздохнул я. — С десятого числа уже могут нагрянуть. А когда точно — кто их разберет.

Кузнец прищурился.

— Важный, говоришь?

— Угу. Из самого Ставрополя притащится. Пока не понятно, какие у него полномочия будут. Но думается — немалые. Раз курьер в распутицу такую до меня доскакал.

— Вот и хочу… коли до этого дело дойдет… «куклу» им подсунуть, — сказал я. — Пусть глядят, щупают, забирают, ежели приспичит. Отдам не глядя — лишь бы отвязались. А свою, родовую шашку, я ни в жизнь…

— «Куклу», говоришь? — Платон Емельянович почесал затылок и крякнул.

— Да-а… — протянул он. — Дело непростое. Но нужду твою понял.

Он снова взял мою шашку, стал разглядывать со всех сторон. Поглядел на клеймо, на выверенные линии, на переходы металла, на старые мелкие царапины.

— Повторить… — сказал он тихо. — Не просто повторить, да чтоб глаз не зацепился.

Я молчал.

— Я уж постараюсь помочь, — наконец выдал он, будто решение принял. — Коли дело такое — заказы некоторые отложу. Глядишь, и успею в срок.

— Сколько должен за работу буду тебе, мастер? — спросил я.

Платон Емельянович бросил взгляд на подаренный мною нож, что лежал рядом, и хмыкнул.

— Дык пока и не знаю, — сказал он честно. — Смотря сколько провожусь. Тут же не простая работа. Тут… хитрость особая нужна.

Он постучал ногтем по трофейной шашке.

— Ты давай обе оставляй. И свою, и горскую. Мне так и так смотреть придется. Без этого я тебе ничего путного не сделаю. А завтра вечерком загляни — может, уже смогу чего показать.

Выхода, по большому счету, и не было, а Соколов, кажись, казак справный, гнили никакой за ним не замечено. Поэтому я оставил у него родовую шашку и горскую — ту, что он переделывать будет.

— Добре.

— Очень меня выручишь, если успеем все сделать, — сказал я и прижал руку к сердцу.

— Ладно уж, — буркнул он.

Я шагнул к выходу, когда кузнец вдруг хлопнул себя по лбу.

— Стой! — окликнул он. — Постой, Гриша!

Я обернулся.

Платон Емельянович метнулся в угол и дал мне карабин, который я ему заказал в прошлый раз.

Я покрутил его в руках.

— Ну? — спросил кузнец, наблюдая за мной. — Гляди, это хоть просил-то? Или зря я столько времени с ним вошкался?

Я держал карабин и вертел его так и эдак.

Вышло и впрямь ладно: скоба основная надежная, кованая, без заусенцев. Защелка ходит туго, как и надо: сама не откроется, а рукой — раз, и готово. Жалко, что толковую пружину найти трудно — что уж поделать, коли с пружинными сталями сейчас беда.

— Добре, — сказал я, не скрывая удовольствия. — Прямо то, что надо.

Платон Емельянович прищурился.

— «Добре»… — буркнул он. — А ну-ка, проверяй, как надо, и скажи на кой ляд он тебе.

Я шагнул к наковальне, где в боковине было вбитое железное кольцо. Накинул карабин, защелкнул и пропустил толстую веревку, сделав самозатягивающуюся петлю.

Дернул. Потом еще раз, сильнее.

— Платон Емельянович, — сказал я, — попробуй-ка ты. У тебя силушки поболе моего будет.

Кузнец хмыкнул. Взялся за веревку и со всей дури потянул. Металл отлично держал, только кольцо, за которое был зацеплен карабин, чутка скрипнуло, кажется, даже немного погнувшись.

— Ага, — кивнул он. — А теперь скажи-ка мне, умник, — ткнул пальцем в свое творение, — зачем он тебе?

— Платон Емельянович, эта штука очень полезна. Если нужно, например, пару тросов или веревок скрепить — особенно в горах милое дело. Как с шашками закончишь, я тебе еще заказ на пяток таких сделаю, пока для себя. А потом, как в Пятигорске буду, лавочнику покажу — глядишь, он еще тебе работы подбросит.

Платон Емельянович почесал затылок и посмотрел куда-то в сторону, прикидывая.

— Добре, ступай уже, Гриша, а завтра вечерком жду.

— Благодарствую, мастер! Сильно выручишь меня.

Я шел и думал, что если Соколов сделает все по уму, то появится шанс от этих искателей отвязаться хотя бы на какое-то время. Нужно только с атаманом обсудить заранее, чтобы он в курсе задумки моей был.

Гаврила Трофимович сидел за столом.

— Слава Богу, Гриша, — поднял он на меня глаза. — С чем пришел?

— Атаман, — сказал я. — По делу я тому, что ранее обсуждали.

— И чего ты с ним удумал?

И я рассказал ему, что прямо сейчас наш кузнец Соколов начал работу по созданию «копии» моей шашки. И о том, что я предлагаю разыграть этакое представление, если у гостя из Ставрополя бумаги на руках серьезные окажутся.

Гаврила Трофимович внимательно меня слушал, а потом крякнул и расхохотался.

— «Куклу»? «Куклу» говоришь? Ну ты дал, — отсмеявшись, сказал он. — А что, может получиться.

Он вытер ладонью усы, серьезно глянул на меня.

— Ты понимаешь, Гриша, что это дело… такое, — покрутил он рукой в воздухе. — Ежели поймут подмену — не ты один хлебнешь. И кузнеца нашего прихватить могут, и тебя, и меня вместе с вами.

— Понимаю, — кивнул я. — Потому и пришел, делать-то что-то надо!

Атаман хмыкнул.

— Ну, с другой стороны, шашку они твою в руках не держали. Если и знают о ней, то только по описанию. Глядишь, и пройдет твоя «кукла».

— Вот и я про то же думаю, — улыбнулся я.

— Давай так сделаем, — сказал атаман. — Ты уж глянь для начала, чего там у Соколова получится, ну и если добротная вещь из-под его рук выйдет, то и подсунем ее проверяльщикам. А коли нет — чего другого думать станем. Свою-то шашку, как я понял, ты отдавать ни в какую не хочешь.

Я помотал головой.

— Ну тогда сговорились. Ступай, Гриша, ступай.

Вышел из правления в приподнятом настроении. Сколь угодно бы отдал сейчас, чтобы глянуть, как Рубанский с видом победителя крутит в руках «родовую шашку» Прохоровых, так и не поняв, что она сделана совсем недавно руками станичного кузнеца.