Казачонок 1861. Том 5

Глава 20 Дежневы

Я смотрел с высоты птичьего полета на непотребство, творящееся внизу. Верстах в трех от тракта, в сторону степи, врезался глубокий овраг. На дне его стояла обычная крестьянская телега — и именно возле нее разыгрывалась трагедия.

Первым разглядел казака. Тот лежал, неестественно выгнувшись, лицом в землю, без признаков жизни. У небольшого костерка — двое подростков. Руки и ноги у них были крепко стянуты, да еще и друг к другу привязаны, а во рот, похоже, набиты какие-то тряпки.

Парни дергались, пытаясь освободиться, но бесполезно. Один из пятерки горцев подошел, и от души пнул ближайшего мальчишку в живот — тот сразу сжался, и попытки вырваться утихли на какое-то время.

Остальные, совсем молодые джигиты, еще без бород, обступили девушку. Та, пятясь уходила от них, перебирая ногами по земле. На вид лет шестнадцать-семнадцать. Простое платье кое-где уже было разодрано. Двое ублюдков схватили ее за руки и потянули в сторону, третий сорвал платок с головы, четвертый принялся драть остатки платья. На лицах у всех — ухмылки и тот самый животный азарт, который я слишком хорошо чую.

Это был не просто грабеж на тракте. Это было насилие в чистом виде.

И тут из-за телеги в сторону горцев метнулась женщина. Раньше я ее не заметил, видно, сумела вывернуться так, что освободила одну руку. Ею она подхватила топор, лежавший возле колеса.

Рванулась без раздумий и вогнала его в спину одному из насильников. Тот дернулся, выронил кинжал и, даже не оборачиваясь, осел на колени.

Другой, увидев гибель товарища, выхватил шашку и рубанул женщину наискось. Она качнулась и повалилась на землю. Третий тут же с размаху пнул ее по голове. По такому удару было понятно: казачку уже не спасти.

Девчонка, до этого сопротивлявшаяся, видимо закричала — рот у нее широко распахнулся в немом крике отчаяния.

Шум им сейчас был ни к чему. Один из горцев всадил ей пощечину всей ладонью. От такого удара девушка обмякла и повисла на руках двух насильников.

Произошло все быстро, в считаные мгновения. Но понять происходящее времени мне хватило. Я еще раз обвел взглядом окрестности и подходы к оврагу со стороны тракта и вышел из состояния полета.

Аслан по моему лицу сразу понял, что стряслось что-то нехорошее.

— Туда, — выдохнул я, ткнув подбородком в сторону оврага и слегка довернув лошадь.

Звездочка, Ласточка и Мерлин, будто почуяв неладное, не упирались и перешли бодро на рысь. Галопом Мерлин под вьюками все равно долго не потянул бы, да и расстояние было небольшое.

Сначала мы спустились в небольшую низину с рыхлым песком на дне. Он нас чуть притормозил, но вскоре снова пошли по траве.

Подобравшись ближе, саженей за сто до склона оврага, остановили коней. По моей просьбе Аслан принялся быстро привязывать всех троих к одиноко растущему кустарнику. Уже отсюда слышались гортанные ругательства. По интонации было ясно: горцы сокрушались по поводу нелепой смерти товарища.

Мы с Асланом короткими перебежками двинулись к краю оврага. Переговариваться не требовалось, за последние месяцы тренировок мы научились понимать друг друга без слов, действуя почти синхронно.

Подползли к кромке. Сверху все было видно, как на ладони: костер, телега, тело казака, женщина, раскинувшая руки, девушка без сознания рядом. И четверо горцев, ругающихся возле трупа товарища.

Один из них держал ружье и нервно оглядывался по сторонам, явно опасаясь новых «сюрпризов», которые, как выяснилось, бывают и смертельными, если зазеваться.

До них было порядка двухсот пятидесяти шагов. Для револьверной винтовки далековато. Два варианта: либо подбираться ближе с многозарядным оружием, либо работать из «Шарпса».

Я уже собрался пробежаться вдоль оврага и зайти им во фланг, чтобы вместе с Асланом открыть огонь с разных сторон, но взгляд выцепил одного из горцев, который, расстегнув черкеску, взялся за ремень, спуская портки, и шагнул к девушке, все еще лежавшей без сознания.

Времени больше не было.

Я кивнул Аслану на него, а сам выцелил того, что с ружьем, единственного, кто до сих пор толком бдел за обстановкой.

— На счет, — прошептал я. — Раз… два…

— Три.

Выстрелы грянули почти одновременно. Моя цель сложилась пополам, я стрелял в грудь, чтобы наверняка. Аслан попал второму в спину, и тот рухнул лицом в землю, даже крикнуть не успел.

Оставшиеся двое метнулись в разные стороны. Один к костру, где пирамидой стояли ружья, второй к девушке.

Мы откатились по краю в стороны на пару шагов: дым уже демаскировал позицию, да и самим мешал толком целиться.

Я откинул рычаг, разомкнул казенник. Пальцы на автомате нашли патрон, дослали его, капсюль… Все как на тренировке, теперь винтовка снова была готова к бою.

Аслан тоже перезаряжался. Я, заметив, как тот, что ринулся к костру, хватает ружье, ждать не стал и выстрелил. Горец рухнул прямо на угли, искры полетели в разные стороны.

Оставался последний, уже возле девушки. Он схватил ее за воротник и ткань жалобно треснула, приподнял полубессознательную и прижал к себе, как щит. В другой руке у него появился пистоль, который он тут же упер ей в голову.

— Стой! — гаркнул он по-русски, с акцентом. — Стой, а то стрелять буду!

С этой позиции риск задеть девчонку был слишком велик.

Аслан, кивнув на лежавший рядом перезаряженный «Шарпс», поднялся и, не раздумывая, поехал вниз по песчаному склону на заднице. Местами вместе с ним посыпалась мелкая галька.

Я прижал винтовку Аслана к плечу и стал ждать момента. К этому времени джигит уже был саженях в двадцати от телеги, продолжая движение к горцу и его жертве, и остановился, не доходя саженей пять.

— Отпусти, — сказал он спокойно.

Горец дернул девчонку ближе к себе так, что она стукнулась затылком о дуло пистоля и тихо застонала.

— Пошел ты, шакал, — выплюнул взбешенный абрек. — Ты… собака.

Аслан усмехнулся:

— Собака, говоришь? — повторил он. — Это ты только что женщину зарубил, девчонку обесчестить хотел вместе со своими выродками… а теперь меня собакой кличешь?

Горец сплюнул на землю.

— Уходи! — рявкнул он и перевел пистоль на Аслана.

Джигит, похоже, уловил момент, когда тот потянул спуск, и порох на полке вспыхнул. Мы с ним не раз об этом говорили: до самого выстрела есть считаные доли секунды — но они все-таки есть.

Аслан медлить не стал. Как был, качнулся в сторону и ушел в перекат.

Вышло так, что сделал он это почти в тот же миг, когда грянул выстрел. По тому, как его выгнуло в прыжке, я понял, что все-таки зацепило.

Горец увидел кровь и оживился, как шакал:

— А-а! — заорал и шагнул вперед, вытаскивая из-за пояса кинжал.

И тут он подставился. Девчонка больше не закрывала его полностью, не прикрывала половину торса.

Я не раздумывал. Выстрелил, целясь в открытую левую сторону груди. Горца будто жеребец лягнул, он дернулся, отпустил девушку, раскинул руки и завалился на спину.

Тишина.

Девчонка, перестав быть щитом, бесшумно осела на землю.

И только у костра двое парней, поняв, что все перевернулось, застонали громче и заерзали, пытаясь высвободиться.

Я, не мудрствуя, съехал в овраг на пятой точке, по песку и гальке. Где-то зацепился за сучок, сзади характерно треснуло. Ну да ладно, иголка с ниткой все стерпит.

Первым делом добрался до Аслана. Он уже поднимался, прижав ладонь к руке, смотрел на лежавшую девушку и тяжело дышал.

— Дай гляну, — сказал я коротко.

Он разжал пальцы. Осмотрев рану, я выдохнул с облегчением: пуля прошла по касательной, пронесло. Но перевязать нужно как можно скорее.

Я достал ремешок и перетянул руку чуть выше раны.

— Держи пока. Сейчас остальных гляну, а потом нормально обработаем.

— Добре, — кивнул он.

Потом я быстро пробежался по телам, прижимая пальцы к шее. Казак уже остыть успел, без шансов. Женщина тоже… А вот девчонка дышала ровно, просто находилась без сознания.

Я сунул ей под голову свернутую бурку одного из горцев, что валялась рядом, и перевел взгляд к костру.

Хлопцы все так же мычали и отчаянно дергались.

Я прикинул дальнейшие действия. По-хорошему, их сейчас надо бы развязать. Но что от них ждать в первые минуты, я не знал. На таких эмоциях от потери родителей они могут и на нас броситься. К тому же Аслан внешне от их обидчиков не особо отличался.

Я подошел к парням и присел на корточки.

— Тихо, — сказал я ровно. — Свой. Не дергайтесь, сейчас кляпы вытащу и поговорим, пока я друга перевязываю, а потом развяжу и вас. Веревки не рвите, только кожу себе издерете. Все кончилось, братцы. Что есть, то есть.

Они на секунду замерли, потом закивали. Я сразу вытащил кляп у первого, затем у второго. Парни закашлялись, хватая воздух, и тут же оба заговорили, перебивая друг друга.

— Погодите вы орать, болезные! — вскинулся я. — Вот водицы испейте да продышитесь. Вон там мой побратим, Александр его кличут. Вы чай не подумайте, что он из этих, — кивнул я на валяющихся горцев, — хоть и похож ликом.

Из фляжки дал им по несколько глотков. Они жадно пили воду.

— Все, хлопцы, — сказал я. — Я иду Александра перевязывать, тут буду. А вы неспеша поведайте, что тут приключилось.

Еще до того, как отвернуться, я приметил, несмотря на чумазые лица, парни эти, похоже, были братьями, очень уж сходство большое.

Я попросил Аслана присесть рядом с телегой. Он опустился, опершись плечом на колесо так, чтобы на руку падало побольше света.

Сполоснул руки водой из фляжки, потом достал другую — со спиртом. Еще в Пятигорске прикупил. Стоило крышку отвинтить, так сразу парами повеяло, что Аслан аж поморщился.

Я аккуратно разрезал и отогнул повредившуюся ткань рукава.

— Сейчас чутка пощиплет, — предупредил я и плеснул спирта прямо в рану.

Аслан дернулся всем телом, зашипел, пальцы в кулак сжал.

— Добре, — пробурчал я.

Края раны были рваные, но неглубокие, кости целы. Нужно было только как следует вычистить грязь и песок, набившиеся, пока он кульбиты тут выдавал, уходя от свинца.

Я взял чистую тряпицу, смочил ее спиртом и начал аккуратно вытирать. Руки тоже ополоснул, так что особо не боялся занести заразу, и дальше уже вычищал и пальцами. Не торопясь, потому как спешка в таком деле часто боком выходит.

Много я уже видал в прошлой жизни, да и в этой успел насмотреться, как из-за самой пустяковой, толком не обработанной раны молодые пацаны рук и ног лишались. Здесь, если загниет, никто тебе пенициллин выписывать не станет, а максимум предложат отпилить конечность к чертовой матери, коли гангрена начнется.

Аслан смотрел куда-то поверх тел горцев и костра, только иногда морщился от боли.

— Ну-ка, Сашка Сомов, — сказал я. — Пальцами пошевели.

Он дернулся.

— Так. Еще давай. — Я кивнул. — Во, добре! Никаких жил важных не перебило, кровь мы остановили. Сейчас повязку хорошую наложим, и гуляй до самой свадьбы.

Он только коротко кивнул.

Только теперь я повернулся к парням. Они сидели у костра, все еще связанные, с красными глазами и перепачканными лицами, и глядели то на убитых мать с отцом, то на лежащую на бурке сестрицу, то на поверженных врагов.

Я поднес им фляжку еще раз, дал по глотку и принялся срезать путы. Надо признать, эти молодые абреки постарались, веревки были завязаны с выдумкой.

— Как звать-то вас, братцы? — спросил я твердо.

— Семен… — выдавил один.

— Данила… — прошептал второй.

Они переглянулись и начали растирать руки и ноги, шипя от боли.

— А сестрица, а матушка… — начал Семен.

— Сестра ваша жива, — сказал я. — А вот мать… — опустил взгляд.

У парней на глазах выступили скупые слезы и потекли, оставляя дорожки на грязных щеках. Данила сжал зубы и так повернул голову, что я даже услышал, как хрустнула шея. Они и без меня все видели, иллюзий уже не было.

— Куда направлялись? — спросил я, отступив чуть назад и продолжая накладывать повязку Аслану. Кажись, с его рукой все будет в порядке, пронесло на сей раз.

— В станицу Наурскую… — сказал Семен, сглотнув. — Мы… со всей семьей… переехать туда хотели. Дежневы мы, из старого казачьего рода. Дед сказывал, что наши пращуры еще при царе Иване Васильевиче на Терек пришли…

Он снова приложился к фляжке, рукавом размазал грязь по лицу.

— В Моздоке, кажись, жили, да потом родня в Наурскую перебралась. И когда так вышло, что дед в роду нашем последний остался, он в Ставрополь решил податься, — подхватил Данила. — Давно это было, уже там батюшка наш, Андрей Савельевич Дежнев, родился.

— Батя кузнец был, — сказал Семен, и в голосе мелькнула гордость, перемешанная с болью. — Ремесло это уважал, ему оно от деда Савелия досталося. Кузница своя была, работал — не ленился. Нас уже помаленьку учить начал.

— Да в последнее время тяжко стало, — тихо добавил Данила. — В городе мастеров много появилось… приезжие… цены сбили, лезгины всякие кузнечное дело схватить норовят. Батя тянул-тянул, а потом сказал: «Хорош. Вернемся туда, где предки наши жили».

Я слушал и одновременно затягивал повязку. Вышло ровно, Аслан сидел, уже не морщась.

— Дом продали, — продолжил Семен. — Часть инструмента с собой взяли… что смогли, конечно. Мать плакала, уезжать не хотела, а батя твердил: «Ничего! В Наурской еще лучше заживем».

— А сестра… — Данила запнулся и уставился в землю. — Дарья, ей шестнадцать недавно исполнилось. Она… она…

— Не терзай себя, Даня, — резко оборвал я. — Я все видел. Не дали мы уродам этим над ней поизмываться. Никакого урона чести не будет. А в том, что они хотели сделать, ее вины нет.

Они оба дернулись, но потом я увидел, как одновременно выдохнули от облегчения.

Семен шмыгнул носом:

— Из балки они выскочили, чуть дальше. Сразу напали. Батю первым убили, и слова сказать не успел. Дашке нож к горлу, чтобы мы не дергались, так и нас повязали, а дальше…

— Понял, — сказал я. — Родителей ваших не вернуть, а эти изуверы свое получили. О том будьте спокойны.

Я поднялся и подошел к Даше. Присел рядом, положил ладонь ей на голову. Дышала она ровно, но сотрясение вполне могло быть, потому как влепили ей крепко, я запомнил.

— Годков-то вам сколько, братцы? — спросил я, повернув голову к парням.

— Четырнадцать… — выдавил Семен. — Летом пятнадцать будет, а Даня почитай ровно на год меня младше.

— Ровесники, выходит, — я чуть улыбнулся.

Данила сжал кулаки, играл желвачками, глядя на тело матери. Утешать его не требовалось, это нужно было пережить.

— Давайте, братцы Дежневы, все по-людски сделаем, — сказал я тише. — Обратно уже ничего не воротишь. На все воля Божья.

Я подошел к их отцу, наклонился, закрыл ему веки. Потом вместе с братьями подняли и уложили его на телегу, следом и матушку, после чего накрыли их чистой холстиной, лежавшей тут же, края камнями придавили от ветра.

Данила сорвался было к телеге, но Семен удержал, обнял брата и прижал к себе:

— Тихо… — шептал он. — Тихо, Даня…

Аслан чуть в стороне уже разводил новый костер, выбрав место посуше на дне оврага.

— Воды надо, — буркнул он. — Им умыться, да и поснедать.

— Добре, — кивнул я. — Даня, возьми ведро. Вон, кажется, вода блестит. Будь любезен, принеси Александру.

Тетеревы снабдили нас с собой двумя большими горшками каши, вот их-то мы и хотели погреть, да и сами подкрепиться перед дальнейшей дорогой.

Парни, не дожидаясь, пока вода нагреется, принялись умываться холодной. И вот теперь я отчетливо увидел, что похожи они действительно как две капли воды. Да и профиль такой, правильный, славянский, а это редкость для мест, где предки их уже несколько веков живут, кровь за это время перемешалась будь здоров. Видать, гены у рода Дежневых крепкие.

Глядя на них, я вспомнил таких же мальчишек Сашку и Пашку Востряковых, что жили по соседству со мной в деревне на Вологодчине. Казалось, это они сейчас оттирают чумазые лица. И год разницы между ними практически не ощущается, они будто под копирку слеплены, разве что Сема совсем чутка повыше Дани, да в плечах поширше.

Аслан тем временем поставил горшки поближе к огню, вскипятил воды для чая, да и для умывания, если разбавить, то хватит.

Дарью, когда меняли место стоянки, мы тоже перенесли на бурке. И вот теперь она застонала.

К ней сразу бросился Сема.

— Тихо-тихо, сестрица, — прошептал он. — Все кончилось… — тяжело вздохнул.

Она моргнула пару раз и стала приподниматься. Семен поддержал ее. Девушка крутанула головой и остановилась взглядом на телеге, где из-под холстины торчали отцовские сапоги.

— Ма-а… — выдохнула она, и дальше пошел вой. Не плач, а именно вой. Такого и врагу услышать не пожелаешь.

Семен и Данила бросились к ней, обняли с двух сторон.

— Дашенька… — шептал Семен. — Даш… тише… тише…

Она сначала билась у них в руках, потом обмякла и уже тихо заплакала.

Я протянул ей кружку с теплой водой.

— Выпей, Даша, — сказал я.

— Где… — прошептала она. — Где эти изуверы?..

— Закончились, Даша, — ответил я. — Поплатились жизнями за все, что натворили.

Аслан подошел, снял один горшок с кашей, поставил перед семьей Дежневых, второй принес нам.

— Поснедайте, — сказал он. — Поплакать еще успеется, куда ж без этого. Но силы вам нужны, чтобы жить да память предков хранить.

Мал-помалу застучали выданные Асланом ложки по глиняному горшку. Даша, да и братья ее, то и дело смахивали набегавшие слезы. Возраст… куда без этого.

Мне, глядя на этих троих, самому больно стало. Хорошие ребята, нутром чую. Простые люди, живущие в непростое время. Еще раз глянув на братьев Дежневых и на Дарью, я понял, что так на распутье их не оставлю. Видать, теперь путь их лежит со мной до Волынской. А там, если учиться захотят, эти мальчишки вполне могут стать первыми членами моего будущего отряда.

— И куда вы сейчас, братцы Дежневы? — спросил я, глотнув чаю из кружки.

— Думать надо, — вздохнул Семен.

— Мы в роду последние остались, — добавил Данила. — Еще дед говаривал, что даже в этих краях родичей наших боле нет ни одного. Давным-давно, так уж вышло, в двух или трех походах сгинули подчистую.

— А со мной поедете? — спросил я.

— Это куда ж? — впервые включилась в разговор до того отрешенно на все смотревшая Даша.

— В станицу Волынскую путь держим, — сказал я. — Я и сам, можно сказать, сирота. Летом этим и матушку, и батюшку потерял… и двух сестер малолетних, — я перевел взгляд на Дарью и вздохнул.

— Поехать-то можно, — сказал Данила. — Куда нам теперь деваться, Григорий. Хоть на все четыре стороны иди. Да вот что мы там делать будем?

— Учиться, — ответил я. — Учиться будем. И грамоте, и как врага бить правильно. Чтобы вот такого, — мотнул я головой в сторону мертвых горцев, — не было больше в наших краях.

— А чтобы голову в первой же сшибке с неприятелем не сложить, тому тоже учиться надо, — добавил я.

Братья переглянулись, потом посмотрели на Дашу. Может, у них и вправду был какой-то свой язык взглядов, но его им хватило.

— Добре, Григорий Прохоров, — сказал Семен. — Мы с тобой.

Я еще какое-то время сидел, глядя на огонь. И как-то само собой из уст моих полилась песня. Ее почти сразу подхватили другие голоса:

Черный ворон, черный ворон, что ты вьешься надо мной?

Ты добычи не дождешься, черный ворон, я не твой.

Что ж ты когти распускаешь над моею головой?

Иль добычу себе чаешь? Черный ворон, я не твой.

Завяжу смертельну рану подаренным мне платком,

А потом с тобой я стану говорить все об одном.

Полети в мою сторонку, скажи маменьке родной,

Ты скажи моей любезной, что за Родину я пал.

Отнеси платок кровавый милой любушке моей,

Ты скажи — она свободна, я женился на другой.

Взял невесту тиху, скромну в чистом поле под кустом,

Обвенчальна была сваха — сабля вострая моя.

Калена стрела венчала среди битвы роковой.

Вижу, смерть ко мне приходит — черный ворон, весь я твой.

КОНЕЦ ПЯТОГО ТОМА. Продолжение здесь: https://author.today/work/558844