Казачонок 1861. Том 5

Глава 16 Брат ты мне или…

Дорога вилась вперед. Местами подсохло, местами еще блестели лужи, и грязь основательно налипала на копыта.

— Гриша… а как мы пойдем-то? Ты все вызнал? — спросил Аслан.

Я поправил повод и огляделся по сторонам.

— Сначала до Пятигорска добраться надо, — сказал я, — потом до Георгиевска.

— А дальше?

— После него пойдем на Моздок. Это пройти нужно будет Старопавловскую, Солдатскую, Прохладную. Потом будет Екатериноградская и Павлоподольская. Как до Моздока дойдем, там уже вдоль Терека несколько станиц пройти — и Наурская твоя будет.

— Да путь не близок, братка…

— Не переживай, Аслан. Мне за последние полгода уже помотаться выдалось будь здоров, — усмехнулся я. — И беспокоится не стоит, везде люди живут. Язык он, знаешь, чего…?

— Чего? — вылупился Аслан.

— Язык он до Киева доведет! — хохотнул я.

— Эх, большой, наверное, город? — спросил Аслан. — Я вон только в Пятигорске был, и то после своего аула да станицы там народу тьма, особо на той ярмарке окаянной.

— Ну, поболее Пятигорска, конечно. В Пятигорске, считай, около пяти тысяч людей живет, а в Киеве, наверное, все семьдесят будет теперь, — задумался я и на миг представил, как города эти вырастут за следующие сто пятьдесят лет.

— Семьдесят? — изумился Аслан. — Там, наверное, и шагу ступить нельзя, как в муравейнике. Куда не плюнь — всюду на…

— Эх, джигит! А ты представляешь хоть, сколь сейчас в столице империи нашей проживает? — спросил я.

— Откуда, Гриша… — смутился Аслан.

— Точно тебе не скажу, но что-то в районе шестисот тысяч человек, — сказал я. — Это, Аслан, будет, ежели сто двадцать таких городков, как наш Пятигорск, в одном месте поселить.

— Да ну тебя, Гриша! Брешешь ведь? — почесал он за ухом. — Да не может такого быть.

— Может, еще как может. Вот станешь большим человеком в Войске Терском, сделают тебя генералом — глядишь, и пригласят такого героя на прием аж к царю батюшке, — улыбнулся я.

А вот Аслану было уже не до улыбок. Он, видимо, попытался все это живьем представить — да и завис на какое-то время. Ласточка его оступилась на кочке, так он чуть в лужу не сверзился.

Я от этой картины расхохотался.

— Гляди, Аслан, я тебе о том уже говорил, да ты и сам знаешь, но сейчас особо повторю. Ты как крещение принял, то и имя Александр для тебя стало главным твоим именем. Это дома в Волынской в семье, да соседи по старой памяти могут так называть, а уж когда в местах незнакомых, то ты Александр Муратов. И в документах, что атаман нам выдал именно так и записано.

— Знаю. Знаю о том Гриша, только еще не до конца привык. А так Сашкой меня еще матушка порой называла, когда я под стол пешком ходил, — ответил мне Александр Муратов, задумавшись о чем-то.

— Хан! — погладил я сокола. — Давай-ка, слетай, пошукай по окрестностям, нет ли на пути супостатов каких. А то так хорошо идем — не хочется, чтобы все настроение испортили черти.

Хан среагировал моментально и уже через пару мгновений был в воздухе, растворяясь в облаках удаляющейся черной точкой.

Мы двигались по тракту, разговаривая с Асланом о разном. Хан меня не беспокоил — значит, на нашем пути ничего подозрительного не наблюдал. Так и оказалось: когда сапсан вернулся и сел на луку седла, щелкнув клювом.

Я протянул ему кусочек мяса, которого с запасом нарезал в дорогу. Оно, естественно, хранилось у меня в сундуке-хранилище. Он схватил, в два счета разорвал, проглотил и снова устроился, как барин.

— Шибко ты у меня деловой, — буркнул я и погладил его по голове. — Война войной, а обед — по расписанию.

Мы двинули дальше шагом.

Грязь под копытами уже не чавкала, как утром, но все равно налипала то и дело, притормаживая. Звездочка шла ровно, Ласточка Аслана косила на меня одним глазом — то ли каша эта весенняя ей не люба была, то ли на меня сердилась, что я на ее товарку уселся.

К вечеру дорога стала суше. Солнце за день подсушило грязь и ехать стало приятнее. Но стоило свернуть на обочину — картина сразу менялась.

Я глянул на часы и перевел взгляд на небо.

— Еще верст пять пройдем — и станем, — сказал я Аслану. — Чтобы утром с рассветом подняться и к полудню уже в Пятигорске быть.

— Давай, братка, — кивнул он. — Ласточка, гляди, еще и не устала вроде.

Мы нашли место в небольшой ложбинке, окруженной с трех сторон кустами. Здесь ветер не бил прямо в лицо. Земля была плотнее, песчаная — видать, за последние дни лишняя влага ушла. А прошлогодняя трава торчала островками тут и там; кое-где уже и зеленая проклевываться начинала.

— Тут, — сказал я. — И костер лишний жечь нет нужды, в палатке на печке разогреем.

Разгрузили лошадей, обиходили всех трех животных: спины Аслан протер, копыта проверил. В дороге это важно: если камень какой попадет или грязь шибко набьется, до хромоты недалеко.

Хан выбрал себе самую прочную ветку на соседнем кусте, устроился и принялся перья расправлять. Я снова выделил этому пернатому проглоту его порцию мяса, с которой он управился так же быстро, как и всегда.

Палатку поставили споро, не впервой как-никак, да и это уже не на снегу. Внутри на положенное место встала буржуйка, которую вез Мерлин. Буквально несколько минут — и она нагрела наш с Асланом походный дом.

Алена в дорогу наготовила большой горшок каши с мясом, чтобы день-два кашеварить не пришлось, да еще сунула круглик грибной. Вот мы и разогревали на импровизированной плитке эту снедь.

Аслан ел молча, о чем-то задумавшись. Вообще заметил, что после тех новостей от атамана он как-то часто стал вот так зависать. Видно было, что он в предвкушении встречи, и для него та имеет большое значение. Но в душу другу лезть не собирался — пущай сам с этим сладит, а там уж как пойдет. В любом случае я рядом буду.

— Не думал, — сказал он вдруг тихо, — что еще кто-то остался у меня из родичей.

— Скоро уж увидим, — ответил я. — Не переживай, Аслан. Чему быть — того не миновать. А уж попытку наладить отношения ты сделаешь, дальше — как Бог даст.

— Ты вот, Гриша, про дорогу сказывал и говорил про то, что еще мы проезжать станем — Екатериноградскую. А от деда я слышал про Екатеринодар. И вот не пойму, в чем разница-то? — спросил он.

— Ну ты дал, Аслан! — Сказал я, — сейчас Екатеринодар — главный город Черноморского казачьего войска, там и их войсковое правительство располагается. Ну и уже с прошлой осени как столица Кубанской области. А станица Екатериноградская она тут у нас не особо то и далеко, она в нашей Терской области на реке Малка стоит не шибко далеко от ее впадения в Терек.

Больше тебе скажу, что Екатеринодарская почти в черте самого города Екатеринодара расположена, но свое станичное правление имеет, атамана и другие органы, что казачьим станицам положены.

Вот мы сейчас в Пятигорск приедем — там Горячеводская, считай, тоже с городом почти в притирку, а как бы, с другой стороны, то и на особицу немного, если глядеть на уклад жизни да на власти, что обоими населенными пунктами управляют, — я глотнул чаю. — Просто первым делом основывали станицы, а уже потом те обрастали все большим населением, иногородними то есть, не казачьего сословия. А порой и просто по приказу делалось — так и города появлялись.

Первым на пост заступил я. Костерка снаружи не было, поэтому больше положился на бдительность Хана, который, как всегда, мог заранее учуять приближение чужаков. Сидел у входа, завернувшись в бурку, и слушал степь. Только треск полешек в печке нарушал тишину.

Есть вот что-то особенное в ночной тишине, и в любой местности оно какое-то свое. Например, помню: в прошлой жизни в августе сяду на лавочку возле дома в деревне на берегу Северной Двины. На крыльце горит яркая желтая лампа, которая освещает все вокруг метров на тридцать-сорок, а дальше — темнота, тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков да кваканьем лягушек. А возле лампы той — мерное жужжание слетающихся со всей округи мотыльков.

Вспомнилась мне та тишина, так мной любимая. Похожа она больно на эту, что я сегодня перед собой наблюдаю. Только вместо мотыльков — дрова в буржуйке трещат да Мерлин во сне фыркает.

К утру ударил морозец. Небо было чистое, а земля, за вчерашний день только начавшая просыпаться от зимней спячки, покрылась тоненькой коркой. Даже слегка похрустывала под ногами.

Я первым делом стал готовить кофе. Еще какой-то запас этого напитка, что достался мне трофеем, у меня имелся, но при случае надо будет постараться докупить.

Подкинул пару полешек и поставил турку на плиту. Палатка наполнилась ароматом.

— На, джигит, — сказал я, протягивая Аслану кружку. — Зарядись энергией.

Он осторожно отпил, поморщился.

— Горько… Пробовал такой уже.

— Зато мозги включает, — усмехнулся я. — Там кофеин содержится, он энергии придает и бодрости. Так что с утра самое оно.

Собрались быстро, еще до того, как солнце окончательно поднялось над горизонтом, и отправились в путь. Хан, расправившись с завтраком в виде куска свежего мяса, полетел на разведку по нашему маршруту.

Сначала морозное утро сменилось сыростью, а затем солнце вновь стало делиться своим теплом, и двигаться было намного приятнее.

В Горячеводскую мы въехали примерно в два часа дня — я еще на часы глянул, отметив, что как планировали, так и обернулись. Эх, вот бы весь путь до Наурской шел так же спокойно — тогда такое путешествие определенно в радость.

Из Горячеводской мы вышли тоже поутру, особо не задерживаясь. Так как прибыли пораньше, основные, не многочисленные дела в станице я сладил быстро. А главное — дали отдохнуть лошадям да в баню с Асланом сходили. Дорога дальняя, неизвестно еще, когда выдастся такая возможность.

Ехали теперь мы в сторону Георгиевска. Аслан, покачиваясь в седле, спросил меня:

— Ты давно знаком со Степаном Михалычем, Гриша?

— Да не особо, — ответил я. — Просто человек хороший, и как-то летом мы с ним общий язык нашли. Вот когда в Горячеводской бываю, на его постоялом дворе всегда останавливаюсь. Он и помогал мне не раз, было дело…

Я помолчал.

— Он и сам раньше строевым казаком был, — продолжил я. — Пока в ногу ранение не получил. Видел ведь, как хромает?

— Это да, заметил, конечно, еще в прошлый раз углядел, — кивнул Аслан.

— Вот как раз после того он и занялся этим постоялым двором. Выходит, у него это дело, надо сказать, отлично. Такие люди редкость: и за порядком следят, и умеют нужную атмосферу создать, чтобы к ним тянулись. Я вот уже подметил, что часто у него одни и те же постояльцы останавливаются — не важно, какого те сословия. Он к каждому свой подход найдет, ежели люди хорошие.

— А к атаману-то как сходил? — спросил Аслан, когда мы вышли на тракт.

— Да Клюев, как всегда, пожурил слегка, — хмыкнул я. — До него ведь эти ставропольские проверяльщики тоже добрались, помнишь, как они к нам приезжали?

— Да помню, в тот день еще Ванька пальнул, — вздохнул Аслан.

— Угу. Так и тут они вынюхивать что-то пытались. Степан Игнатьевич говорил, что перед тем, как в Волынскую выехать, они про меня тут ходили, выведывали. Да только кто в станице чего расскажет-то, — махнул я рукой. — Если все пойдет путем, Аслан, то сегодня ночевать будем на постоялом дворе, а не в палатке. Природа — оно, конечно, хорошо, но в тепле завсегда приятнее, да и в дальнем пути успеем еще бока поморозить.

По дороге мы остановились на могилке батюшки моего, Матвея Игнатьевича. Крест, как обычно, поправил, держа в памяти, что сменить его нужно будет летом, да и саму могилку чутка обустроить.

Аслан стоял рядом, я тихо прочитал молитву — и мы направились дальше.

Дни, как и версты, тянулись один за другим.

Шел уже шестой день нашего пути. Считай: два дня до Пятигорска, день до Георгиевска, потом Старопавловская, Прохладная, Екатериноградская — и степь за это время очень преобразилась. Происходило все буквально на наших глазах, оттого настроение только поднималось.

По утрам травка еще серебрилась инеем, но довольно быстро солнце отогревало ее, день ото дня набирая силу.

Мы проезжали через станицу Павлодольскую. Решили здесь не останавливаться, а еще поднажать и дойти до Моздока. Там и оставалось примерно верст пятнадцать — если постараться, можно было к темноте дотянуть.

С каждым днем все чаще стали встречаться купеческие обозы, которые пытались распробовать дорогу на проходимость. Мы особо с ними не контактировали, разве что, останавливаясь в станицах на постой, обменивались сведениями. Тут так всегда: если путники встречаются, то рассказывают о состоянии дороги, на что нужно внимание обратить.

Хан продолжал нести воздушную вахту, радуясь потеплению. Соколы ведь на зиму в теплые края улетают. Это вон мой пернатый остался со мной. Но, кажись, летят они даже не от холода, а от оскудевшей кормовой базы.

Ближе к вечеру стало прохладнее, запахло водой, а вскоре послышался шум. Это, кажись, Терек или один из его рукавов нес свои воды.

Солнце садилось, и тени от нас с лошадьми постепенно удлинялись.

— Гриша… — сказал Аслан, глядя на дорогу. — А если… если они не поверят?

— Во что? — спросил я.

— В то, что я… свой. Что матушка моя… что Каратаевы… — он как-то проглотил слова.

— На все воля Божья, Аслан, — ответил я. — Если поверят — хорошо. Если не поверят да не признают, то голову в петлю пихать тоже не след. Ты ведь к ним не за милостью направляешься и не примаком каким, что помощи просит. Ты вообще-то скоро уже реестровым казаком станешь, женишься на казачке. А Алена статус этот получила, когда дед ее в наш род Прохоровых принял, — я помолчал. — Да и, глядишь, черты лица те же они узнают. Поглядим. Делай, что должен, — и будь что будет.

— Правильные слова, Гриша, говоришь, — улыбнулся Аслан.

Мы прибавили шаг — надо было до города кровь из носу успеть. Наши четвероногие братья, правда, такому ускорению не шибко обрадовались, но хвостами крутить не стали.

И вот впереди, когда уже первые огоньки Моздока стали видны с пригорка, дорогу перегородили верховые. На банду не похожи вовсе — казачий разъезд, как есть. Стоят с двумя фонарями в руках, значит, схорониться да напасть неожиданно цели не имеют. Или, по крайней мере, хотелось так думать.

— Стой! — окликнули нас. — Кто идет?

Я натянул повод, поднял ладонь.

— Мы из Волынской путь держим в Наурскую, — сказал я. — Атаман нас послал по делу станицы нашей. Документы при себе имеются.

С переднего коня спрыгнул урядник, подошел ближе, разглядел нас и сразу задержал взгляд на Аслане. Без злости просто внимательно смотрел на джигита.

— Бумаги покажь, — сказал он коротко.

Я протянул лист с печатью, что получил от Строева.

Урядник поднес его к лампе, пробежался глазами и, ознакомившись, улыбнулся.

— Говорите, к Ивану Каратаеву путь держите? В Наурскую?

— Так и есть, — включился в разговор Аслан.

— Каратаев! — выкрикнул урядник куда-то в сторону верховых. — Давай сюда!

Из строя выехал молодой, коренастый парень. Черкеска на нем сидела как влитая, усы еще небольшие — видать, не так давно и носит. Он глянул на нас серыми внимательными глазами и перевел взгляд на урядника.

— Чего звал, Харитон Сидорыч?

Урядник кивнул фонарем в нашу сторону.

— Да гости, похоже, к твоему батюшке, Каратаев, прибыли, — сказал он. — Издалека, гляди, аж из Волынской. Бумаги вон с печатью, и имя батюшки твоего в них имеется.

Парень нахмурился, взял у урядника лист, поднес к свету. Читал, шевеля губами, после чего поднял глаза на Аслана. Может, что и разглядел в них, а может, сходство какое семейное нашел.

Я, признаться, того сходства и не увидел — вероятнее всего потому, что уже стемнело. Но ни агрессии, ни насмешки в его взгляде не заметил.

— Ты… до Ивана Каратаева путь держишь? — спросил он наконец низким голосом.

Аслан шагнул чуть вперед.

— К нему, — сказал он. — Я… Александр Муратов. Матушку мою в девичестве Анной Каратаевой звали. Сказывала она, что из станицы Наурской родом. Так уж вышло, что летом этим я покинул дом, в котором вырос, и в Волынской семью новую обрел, — он взглянул на меня. — Потом веру Христову принял. Вот в Войско Терское вступить собираюсь, коли на кругу станичников супротивников тому не сыщется, — он набрал в грудь воздуха. — Вот атаман наш, Гаврила Трофимович, запросы рассылал по поиску моих родичей по матушкиной линии. Это было еще до того, как обряд крещения я прошел. И вот только намедни новости поступили, я и собрался навестить, значится, родичей своих. А то не по-божески выходит, коли знаю, что они есть, а сам и не видел ни разу.

— Да… — протянул парень. — Александр, говоришь? Муратов? Ну здравствуй, брат!

Он шагнул к Аслану и крепко обнял его, похлопав по спине. Джигит наш такого приема вовсе не ожидал и слегка стушевался, но довольно быстро пришел в себя.

Парень отступил на шаг и еще раз оглядел Аслана с ног до головы, будто пытаясь что-то в нем усмотреть.

— Ты… это… — выдохнул он. — Погоди…

Потом встряхнулся и добавил:

— Егор я. Егор Иванович Каратаев.

— Александр, — ответил тот и тоже как-то неловко кивнул. — Александр Муратов… Каратаев по матери.

Харитон Сидорыч хмыкнул и перевел фонарь с одного на другого.

— Родню нашли — это хорошо, — буркнул он. — Только вы тут хорош на тракте сопли разводить. Ночь на носу, в город пора, у нас приказ.

— Вы из Наурской, выходит? — спросил я, придерживая Звездочку.

Она переступала с ноги на ногу — чужие кони, темнота вокруг, да еще фонари в глаза светят — все это нервировало животину.

— Да, из Наурской разъезд наш, — кивнул урядник. — Я урядник Харитон Сидорыч Штолин. Вот трех коней у нас в станице угнали — мы по следу пошли. Да вот как раз здесь след и оборвался. Похоже, не найти уж их теперь, возвращаться придется несолоно хлебавши.

Он сплюнул в сторону.

— Вот потому и стоим, и вас проверить решили. Уж больно подозрительны два путника в такой час, — прищурился Харитон. — А ты, я погляжу, при оружии, а сам еще невелик. Годков-то сколь тебе будет, паря?

— Летом, Харитон Сидорыч, четырнадцать исполнится, — ответил я. — Меня Прохоров Григорий зовут. А оружие-то я по праву ношу, в благодарность от наказного атамана Кавказского линейного казачьего войска. Документы на то имеются.

— Это за что ж, прости Господи, — потер ус урядник. — Сам наказной атаман тебе бумагу такую выправил? — приподнял он бровь.

— За дело, не за красивые глаза, вестимо, — улыбнулся я. — Я летом этим помог найти и обезвредить большую банду под Пятигорском. Те люди лихие несколько лет на тракте промышляли, и крови на них немерено было. Вот за то и наградили, собственно говоря.

— Мал, да удал, значит? — усмехнулся урядник.

— А то! — хохотнул я. — У нас в Волынской все такие.

— Ну-ну, поглядим, какие… — беззлобно пробурчал он. — Чаго рты раззявили? По коням — айда в Моздок, а то ночевать в поле придется! — гаркнул он так, что мы с Асланом сами подобрались и мигом оказались в седлах, не говоря уже о его подчиненных.

Егор поехал по правую руку от Аслана, и мы таким вот небольшим отрядом двинулись на Моздок, до которого оставалось уже совсем немного.

А я, глядя, как два брата на ходу разговаривают, как-то даже выдохнул. Кажись, все должно сладиться у нашего джигита с родичами. Дай-то Бог.