Контракт для герцогини

Глава 10

Тишина в Олдридже была особого рода. Это была не просто отсутствие звука, а плотная, устоявшаяся субстанция, впитавшая в себя скрип вековых балок, шелест пепла в каминах и мерное тиканье часов в холле. Эту тишину нарушали только привычные звуки: отдалённый лязг ведра в конюшне, приглушённые шаги слуг, завывание ветра в печных трубах. И вот, в один из таких серых, безветренных дней, тишину разорвали.

Сначала с дорожного поста у въезда в парк донёсся отдалённый, тревожный звук рожка — не обычный сигнал, а что-то залихватское, почти плясовое. Затем — быстрый, нервный топот копыт, не похожий на тяжёлый шаг рабочих лошадей или размеренную рысь герцогского выезда. Это был бег, почти галоп.

Эвелина, занимавшаяся в своей гостиной перепиской, подняла голову от письма. Что-то было не так. Она подошла к окну.

По главной аллее к замку, поднимая тучи колючего снега и мелкого щебня, неслась лёгкая, ярко-жёлтая коляска, запряжённая парой пышно украшенных гнедых. На облучке, лихо заломив набок шляпу, сидел кучер в ливрее не герцогских, а каких-то незнакомых, кричаще-алых цветов. А из открытого окна экипажа доносился смех — звонкий, беззаботный, полный жизни, столь чуждый мрачным стенам Олдриджа, что казался кощунством.

Коляска с визгом тормозов и фейерверком снега из-под колёс остановилась у самого парадного подъезда. Дверца распахнулась, прежде чем подбежавшие слуги успели к ней прикоснуться, и на освещённое зимним солнцем крыльцо выпрыгнул мужчина.

Это был не Доминик. Это была его полная противоположность.

Лорд Себастьян Блэквуд был чуть ниже брата, но строен и гибок. Его светлые, почти соломенные волосы были завиты в модные локоны, лицо — жизнерадостное, с насмешливыми голубыми глазами и постоянной, чуть кривой улыбкой. Он был одет по последней лондонской моде: узкий лазурный сюртук, жилет с вышивкой, невероятно высокий галстук. В руке он сжимал резную трость с золотым набалдашником, которым тут же весело постучал по ступеням.

— Ну что, старый склеп! — воскликнул он, и его голос, звонкий и насмешливый, разнёсся по внутреннему двору. — Принимаешь гостей? Или призраки опять все лучшие комнаты заняли?

Слуги замерли в столбняке. Дворецкий Кендалл, обычно невозмутимый, выглядел так, будто увидел, как по стенам ползают ярко-розовые слизни.

В этот момент в дверях появился герцог. Он вышел, не торопясь, и остановился на верхней ступени. Его тёмная фигура в строгом сером сюртуке казалась вырезанной из того же камня, что и замок. Его лицо было бесстрастным.

— Себастьян, — произнёс Доминик. Его голос был ровным, но в нём не было ни капли тепла. Это было констатацией факта, как констатировали бы появление внезапного, но не смертельного ненастья.

— Брат! Дорогой братец! — Себастьян взбежал по ступеням, широко улыбаясь, и сделал преувеличенно почтительный поклон. — Не смог больше выносить тоски лондонских салонов без твоего светлого лика! Решил навестить. Освежиться этим чудным… э-э-э… целебным воздухом.

Он обвел взглядом мрачные стены и небо, затянутое свинцовыми тучами, и его улыбка стала ещё шире, явно пародируя восторг.

— Твоя забота тронула бы меня, если бы я верил в её искренность хоть на грош, — холодно парировал Доминик. — Багаж, как я вижу, ты привёз на месяц. Надеюсь, ты предупредил свою парижскую портниху о длительной командировке?

— Ах, брось, Доминик, всегда такой серьёзный! — Себастьян махнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. Его взгляд скользнул за спину брата и остановился на Эвелине, которая, не в силах сдержать любопытство, вышла на порог. Его глаза вспыхнули неподдельным, жадным интересом.

— О-хо-хо! А это что за прелесть скрывалась в наших северных дебрях? — Он ловко, почти танцуя, обошёл брата и очутился перед Эвелиной, совершая изящный, театральный реверанс. — Лорд Себастьян Блэквуд, к вашим услугам, очаровательная незнакомка. Вы, должно быть, та самая фея, что, по слухам, смогла растопить лёд в этом царстве Снежного Короля?

Его флирт был дерзким, непосредственным и оглушительно ярким на фоне всего, что окружало Эвелину последние месяцы. Она, слегка ошеломлённая, сделала реверанс.

— Леди Эвелина Блэквуд, — представилась она, чувствуя, как на неё пристально смотрит герцог со своих высот.

— Блэквуд? — Себастьян притворно изумился, подноя руку к сердцу. — Неужели мой угрюмый братец наконец-то совершил нечто, достойное упоминания в приличном обществе, кроме увеличения доходов с рудников? Поздравляю, сударыня! Вы совершили чудо, на которое не способна была ни одна женщина в королевстве. Добро пожаловать в нашу… весёлую семейку.

Он произнёс последние слова с такой сладкой, ядовитой интонацией, что Эвелина почувствовала лёгкий озноб. Герцог, не меняясь в лице, сделал шаг вперёд.

— Хватит паясничать, Себастьян. Герцогиня устала с дороги, — его голос прозвучал как лезвие, отсекающее шутку. — Кендалл, распорядись насчёт багажа лорда Себастьяна. Отведите ему комнаты в западном крыле. Подальше от библиотеки.

Последняя фраза прозвучала как намёк, понятный обоим братьям. Себастьян только рассмеялся.

— Как всегда радушен, брат! Вечно ты меня баловал лучшими видами… на внутренний двор. Ну что ж, я пойду, распаковывать свои безделушки. А вы, дорогая невестка, — он снова обратился к Эвелине, и его взгляд стал оценивающим, — я надеюсь, вы спасёте меня от смертельной скуки за обедом. Я умираю от желания узнать, как вы… справляетесь здесь.

С этими словами, насвистывая какую-то модную арию, он проследовал за дворецким внутрь замка, оставив после себя вихрь нарушенного спокойствия, запах дорогих духов и ощущение, что в тщательно выверенный механизм жизни Олдриджа только что бросили горсть песка. Тишина сомкнулась вновь, но теперь она была напряжённой, выжидающей. Игра, и без того сложная, только что обрела нового, непредсказуемого игрока.

Лорд Себастьян Блэквуд оказался не просто гостем. Он стал стихийным бедствием, циклоном в мире вечного антициклона. Олдридж, содрогнувшись от первого удара, теперь пытался встроить эту неудобную, яркую энергию в свои древние стены, и это получалось плохо.

Контраст был разительным с первого же утра. Пока герцог в свои привычные предрассветные часы уже объезжал угодья, Себастьян сладко спал. Он появился в столовой к одиннадцати, свежий, благоухающий, в невероятно изящном шлафроке, и потребовал на завтрак не овсянку и яйца, а устриц, теплые круассаны и кофе «такого, как в парижском „Кафе де ля Пэ“». Повар, старый Бригс, чуть не получил инфаркт.

И именно за завтраком, куда Эвелина, вопреки обыкновению, спустилась (частично из вежливости, частично из любопытства), контраст проявился во всей красе.

Доминик уже вернулся, его сапоги были чуть забрызганы грязью с дороги. Он сидел во главе стола, просматривая почту, и его присутствие было похоже на ледяную скалу посреди комнаты. Себастьян же влетел в столовую, словно луч солнца, прорвавшийся сквозь облака.

— Брат! Уже за работой? — воскликнул он, хлопнув Доминика по плечу с такой фамильярностью, от которой все присутствующие слуги замерли. — Оставь эти скучные бумаги! Посмотри, какое утро! Правда, унылое, промозглое и отдаёт сыростью, но всё же утро!

Доминик даже не вздрогнул. Он медленно поднял взгляд от письма.

— У меня есть обязанности, Себастьян. В отличие от некоторых. Ты обеспокоил повара своими фантазиями. В Олдридже нет парижских круассанов.

— Ну и что? — Себастьян без приглашения уселся рядом с Эвелиной, ослепительно улыбаясь ей. — Можно же выдумать! Воображение, братец, воображение! Это то, чего тебе всегда так не хватало. Ах, доброе утро, дорогая герцогиня! Вы сегодня выглядите… как первый подснежник, проклюнувшийся из-под этого вечного льда. Прямо-таки внушаете надежду.

Эвелина, поймавшая на себе острый, ничего не выражающий взгляд герцога, смутилась.

— Доброе утро, лорд Себастьян. Вы… слишком любезны.

— Любезность — моя единственная добродетель, — парировал он, подмигнув. — В отличие от моего брата, чьи добродетели столь многочисленны и серьёзны, что их список можно использовать как снотворное.

Доминик отложил письмо. Его движение было спокойным, но в воздухе что-то натянулось.

— Если тебе нечем заняться, кроме как отпускать остроты за столом, я могу предоставить тебе список насущных проблем в имении. Болото у мельницы требует осушения.

— О, Боже упаси! — Себастьян засмеялся, отхлебнув кофе, который принёс дрожащий лакей (не парижский, но крепкий). — Ты знаешь, я терпеть не могу сырость. И труд. И всё, что пахнет необходимостью. Я предпочитаю пахнуть жасмином и свободой.

Он повернулся к Эвелине, полностью игнорируя брата.

— Скажите, герцогиня, как вы убиваете время в этой величественной тюрьме? Кроме как, разумеется, созерцанием моего брата, чья красота, конечно, холодна и величественна, как айсберг, но от этого не менее завораживающая.

Эвелина почувствовала, как её щёки начинают гореть. Она видела, как пальцы Доминика, лежащие на столе, слегка постукивают по дереву — единственный признак внутреннего напряжения.

— Я… читаю. Занимаюсь хозяйством, — осторожно ответила она.

— Хозяйство! — Себастьян аж присвистнул. — Вот это героизм! Управлять армией слуг, которые смотрят на тебя, как призраки, и боятся чихнуть без приказа. Должно быть, ты человек недюжинной силы духа. Или отчаянной скуки.

— Себастьян, — голос герцога прозвучал тихо, но в нём была сталь. — Твои суждения так же поверхностны, как и твои интересы. Не утруждай герцогиню.

— Ах, вот он — классический Доминик! — воскликнул Себастьян, не смущаясь. — Всегда защищает, всегда контролирует. Не волнуйся, брат, я не украду твою прекрасную жену. Хотя, — он снова повернулся к Эвелине, и его взгляд стал игриво-заговорщицким, — если тебе когда-нибудь наскучит эта тишина и порядок, я знаю в Лондоне такие салоны, где можно забыть обо всём на свете. Кроме удовольствия, разумеется.

Это было уже слишком. Эвелина видела, как в глазах герцога, обычно пустых, вспыхивает знакомая ей по их ночной встрече усталость, смешанная с глухим раздражением. Он устал от этой игры. Устал от необходимости терпеть этого «солнечного» брата, который одним своим существованием высвечивал всё, что Доминик так тщательно скрывал за своими стенами и правилами.

— Герцогиня, — сказал Доминик, вставая. Его движение было плавным и полным неоспоримого авторитета. — Меня ждут дела. Ты извини. Себастьян, если тебе нужны развлечения — библиотека в твоём распоряжении. Только, ради всего святого, не переставляй книги. Система существует не просто так.

— Система! — с комичным ужасом воскликнул Себастьян, когда брат вышел. — Слышали, герцогиня? Всё в его жизни — система. Чувства, мысли, даже, я подозреваю, сны. — Он вздохнул, но в его глазах не было грусти, лишь привычная, язвительная насмешка. — Бедный Доминик. Он так боится хаоса, что заморозил сам себя. А ты, моя дорогая, — его взгляд стал вдруг более внимательным, изучающим, — кажется, единственная, кто рискнул подойти к этому айсбергу достаточно близко. Интересно, чувствуешь ли ты уже холод?

С этими словами он допил кофе, вскочил и, насвистывая, направился к выходу, оставив Эвелину одну в столовой, полной недосказанности и странного, беспокойного ощущения, что этот легкомысленный человек только что заложил мину под фундамент её спокойствия.

Вечером того же дня Эвелина, пытаясь уйти от навязчивого гула, который Себастьян привнёс в замок, укрылась в библиотеке. Здесь, среди запаха старой кожи и бумаги, царил привычный, строгий порядок её мужа. Она искала томик итальянских сонетов — что-то далёкое от суровой реальности Камберленда.

Она уже протянула руку к нужной полке, когда услышала за спиной мягкий, насмешливый голос:

— Ищущая знания в храме знаний? Какой трогательный образ, герцогиня.

Она обернулась. Себастьян стоял в дверях, прислонившись к косяку. Он был без сюртука, в одном жилете, и его поза была небрежной, изучающей.

— Лорд Себастьян, — кивнула она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Я не думала, что библиотека входит в сферу ваших интересов.

— О, всё, что связано с красотой и тайной, входит в сферу моих интересов, — парировал он, легко оттолкнувшись и приблизившись. Его шаги были бесшумными по толстому ковру. — А это место — сплошная тайна. Запертая в переплётах. Как и вы.

Он остановился слишком близко. От него пахло дорогим табаком, коньяком и чем-то цветочным — помадой или духами. Этот запах был чужд, почти агрессивен в этом аскетичном пространстве.

— Я не загадка, — возразила Эвелина, отступая на шаг, чтобы упереться спиной в стеллаж. — И не запертая книга.

— Не запертая? — он приподнял бровь, его голубые глаза искрились весельем и чем-то более острым. — Тогда почему вы прячетесь здесь, в самом дальнем углу? От скуки? Или от… назойливого внимания?

Он сделал ещё шаг вперёд, и теперь они были разделены лишь узким пространством между полками. Эвелина почувствовала лёгкую панику. Это была не та холодная, подавляющая близость герцога. Это было что-то игривое, опасное, насквозь театральное.

— Я читаю, — твёрдо сказала она.

— Читаете? Или ищете ключ? — Он скользнул взглядом по корешкам книг над её головой. — Ключ к ледяной крепости моего брата, например? Это опасное предприятие, знаете ли. Можно отморозить… чувства.

— Я не ищу ключей, — возразила она, и в её голосе зазвучала та самая сталь, которую он у неё уже слышал. — И вам не стоит тратить на меня своё время, лорд Себастьян. Оно потрачено впустую.

— Впустую? — Он рассмеялся тихим, бархатным смехом. — О, нет, моя дорогая. Вы — единственный источник света в этом мрачном склепе. Единственное, что здесь дышит, чувствует, надеется. Я восхищаюсь вашей… изобретательностью. Найти себе занятие в этом царстве сна. И так блестяще притворяться, что вас всё устраивает.

Его слова были как уколы. Он видел её роль. Играл с ней.

— Меня всё устраивает, — солгала она, глядя ему прямо в глаза.

— Неправда, — парировал он мгновенно, и его улыбка сменилась на мгновение чем-то почти серьёзным. — Я вижу тревогу в ваших глазах, когда вы смотрите в окно на ту деревню. Вижу, как вы вздрагиваете, когда мой брат входит в комнату. Вы не счастливы здесь. Вы — пленница. Самая красивая, самая умная пленница, но всё же.

Он протянул руку и, прежде чем она успела отпрянуть, кончиком пальца слегка коснулся пряди её волос, выбившейся из причёски.

— И такой роскошный трофей не должен пылиться в башне, — прошептал он. — Он должен блистать. Смеяться. Жить. Вы заслуживаете шампанского, балов и комплиментов, а не вот этого… вечного траура.

Эвелина отстранилась, её сердце бешено колотилось. Это был уже не просто флирт. Это была диверсия. Попытка раскачать лодку, как и предупреждал Доминик.

— Вы переходите границы, — сказала она холодно.

— Границы? — Он снова рассмеялся, но в его глазах не было раскаяния. — Какие границы? Границы приличия? Их установил мой брат. А я, знаете ли, специалист по нарушению братских правил. Меня за это даже любили в некоторых лондонских гостиных.

Он отступил на шаг, давая ей пространство, но его взгляд продолжал удерживать её.

— Подумайте, герцогиня, — сказал он уже почти шёпотом, но так, чтобы каждое слово было ясно. — Ваш… брак. Он ведь не совсем обычный, не правда ли? Сделка? Контракт? Я ведь кое-что слышал. И я просто не могу допустить, чтобы такая женщина, как вы, тратила год своей жизни на роль в спектакле, режиссёр которого даже не знает, как улыбаться. — Он наклонился чуть ближе, и его голос стал сладким, как яд. — Может, стоит подумать о более… весёлом сценарии? С более благодарным партнёром?

Это было уже откровенное предложение. Предательское, циничное и рассчитанное на её недовольство и одиночество. Эвелина почувствовала, как гнев поднимается у неё внутри, смывая смущение.

— Вы ошибаетесь, лорд Себастьян, — проговорила она, и каждое слово падало, как камень. — Вы ошибаетесь в природе моего брака. И вы жестоко ошибаетесь во мне. Я не игрушка для вашего развлечения и не приз для вашего соперничества с братом. А теперь, если вы позволите, мне нужно закончить моё чтение.

Она повернулась к полке, демонстративно отвернувшись от него, всем видом показывая, что разговор окончен. Она чувствовала его взгляд на своей спине — смесь разочарования, досады и, возможно, нового, более глубокого интереса.

Повисла тишина. Затем он тихо рассмеялся.

— Какой характер! Прямо-таки боевой. Ну что ж, я не настаиваю. Пока. Но знайте, прекрасная герцогиня, — он сделал паузу на пороге, — дверь в более интересный мир всегда открыта. И стучаться в неё можно не только кулаком, но и… улыбкой.

И с этими словами он исчез, оставив в библиотеке лишь шлейф своего навязчивого запаха и гулкое эхо своих опасных намёков. Эвелина стояла, прижавшись ладонями к холодным корешкам книг, понимая, что только что не просто отбила атаку. Она втянулась в новую, куда более сложную игру, где ставкой была не только её репутация, но и хрупкое равновесие её странных отношений с мужем. А Себастьян, этот «солнечный брат», оказался не просто легкомысленным щёголем. Он был искусителем, готовым разжечь пожар из тлеющих углей её неудовлетворённости.

На следующий день, после обеда, который прошёл в том же напряжённом ключе (Себастьян осыпал Эвелину комплиментами, пытался докопаться до Доминика, Доминик холодно отмалчивался, а Эвелина чувствовала себя между молотом и наковальней), она не выдержала. Ей нужно было пространство, воздух, тишина. Не в библиотеке, где теперь витали его духи, а на улице.

Она накинула тёплый плащ и вышла в так называемый «итальянский» сад Олдриджа — строгую композицию из подстриженных тисовых изгородей, спящих фонтанов и пустых мраморных вазонов. Сейчас, в середине зимы, он был похож на чёрно-белый геометрический рисунок, прочерченный на снегу. Холодный, чистый воздух обжигал лёгкие, но был благословенно безмолвен.

Она бродила по расчищенным дорожкам, пытаясь упорядочить мысли. Встреча в библиотеке оставила неприятный осадок. Себастьян был не просто досадной мухой. Он был хищником, учуявшим слабину, трещину. И он явно намеревался её расширить.

— Нашёл! — раздался за её спиной тот самый, нежеланный голос. — Я знал, что вы не сможете долго сидеть в четырёх стенах. Только такая живая душа ищет выхода, даже в этот ледяной сад.

Эвелина обернулась, не скрывая досады. Себастьян шёл по дорожке, закутанный в роскошную бобровую шубу, с лицом, покрасневшим от мороза, но с глазами, полными прежнего насмешливого блеска.

— Лорд Себастьян, — сказала она с ледяной вежливостью. — Я хотела побыть одна.

— Одиночество — удел моего брата, а не таких, как вы, — парировал он, легко догоняя её. — И, кстати, вы зря сюда пришли. Вид отсюда — на северную стену и конюшни. Позвольте, я покажу вам настоящее сокровище Олдриджа. Тут есть одна аллея…

Он взял её под локоть с такой естественной фамильярностью, что она не успела отказаться. Он повёл её вглубь сада, к высокой стене из тёмного камня, скрывавшей что-то за собой. Там была маленькая, почти незаметная калитка. Он открыл её отточенным движением — видно было, что знает это место.

За калиткой открывался крошечный, закрытый со всех сторон стеной садик. Посреди него стояла одинокая каменная скамья, а перед ней — обледеневший пруд. Вид открывался не на замок, а на долину и деревню внизу. Это было уединённое, меланхоличное место.

— Видите? — сказал Себастьян, и его голос потерял привычную игривость. — Лучший вид на владения моего брата. И самое подходящее место для… откровенных разговоров.

Эвелина насторожилась. Она вынула руку из-под его локтя.

— У нас нет тем для откровенных разговоров.

— О, есть, — возразил он, и его улыбка стала кривой, невесёлой. Он облокотился на спинку скамьи, глядя не на неё, а на дымок, поднимавшийся из трубы в далёкой деревне. — Например, о силе вашего духа. Вы, должно быть, невероятно сильны, герцогиня, чтобы выдерживать ежедневное общество моего брата. Его ледяные взгляды. Его молчаливые суды. Его… атмосферу.

Он повернул к ней голову, и в его глазах не было уже ни намёка на флирт. Была холодная, почти клиническая оценка.

— Не обманывайте себя. Он не просто суров. Он сломлен. А сломленные люди… они опасны. Для себя и для тех, кто рядом.

— Вы не имеете права… — начала Эвелина, но он перебил её.

— Имею. Я его брат. Я видел, каким он был. До того. — Он сделал паузу, давая слову «до того» повиснуть в морозном воздухе, наполненным зловещим смыслом. — У него, знаете ли, непростое прошлое. Очень… тёмное. Не то чтобы он совершил что-то ужасное. Скорее, нечто ужасное совершили с ним. Или случилось по его вине. Граница тут размыта, особенно в его голове.

Эвелина почувствовала, как по спине пробегают мурашки. Она вспомнила портрет девочки в столовой, намёки Лоуренса, ночную усталость на лице Доминика. Себастьян бросал зёрна прямо в подготовленную почву её собственных сомнений.

— Почему вы мне это говорите? — спросила она тихо.

— Из сочувствия, — ответил он, но в его тоне не было ни капли сострадания. — И из здравого смысла. Вы молоды. Прекрасны. Умны. Зачем вам добровольно погребать себя здесь, в этом склепе, полном призраков и раскаяния, которого даже нет? — Он шагнул ближе, и его голос стал убедительным, почти заговорщицким. — Остерегайтесь теней в этом замке, герцогиня. Они длиннее, чем кажется. И холоднее. Может, вам стоило ещё раз взвесить своё положение? Подумать о более… весёлом спутнике жизни? О том, кто ценит свет, а не прячется от него в башне?

Это был уже не просто намёк. Это было почти прямое предложение сбежать. С ним. Он использовал её страх, её одиночество, её зарождающееся сочувствие к Доминику, чтобы превратить их в оружие против самого брата.

Эвелина отступила на шаг, чувствуя, как холод камня за спиной проникает сквозь плащ. Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Моё положение меня устраивает, лорд Себастьян. А прошлое моего мужа — это его прошлое. И если в нём есть тени, то, возможно, некоторые люди только и делают, что удлиняют их своими собственными играми.

Её слова попали в цель. Насмешливый блеск в его глазах померк, сменившись холодной злостью.

— Наивность — роскошь, которую не каждый может себе позволить, — процедил он. — Особенно здесь. Ну что ж, я предупредил. Не говорите потом, что вас не пытались спасти от… ледяного плена.

Он развернулся и, не попрощавшись, вышел через ту же калитку, оставив её одну в замкнутом садике с видом на деревню, которую она тайно опекала, и на замок, полный тайн, которые только что стали ещё более зловещими от ядовитых намёков его брата. Прогулка, затеянная ради покоя, обернулась новым витком тревоги. Теперь сомнения были не просто её догадками. Их озвучили. И этим голосом был человек, который, казалось, знал, куда бить, чтобы больнее.

Вечерний ужин в тот день был похож на минное поле. Себастьян, вернувшись к своей роли шута, отпускал колкости, адресованные в пустоту, но нацеленные на брата.

— Доминик, ты когда-нибудь пробовал улыбнуться? — спросил он, играя вилкой. — Говорят, это полезно для пищеварения. И вообще, оживляет интерьер.

Герцог, разрезая мясо, даже не поднял на него взгляд.

— Моё пищеварение в порядке. А интерьер не нуждается в дешёвых украшениях.

Себастьян рассмеялся и повернулся к Эвелине:

— Видишь, герцогиня? Даже забота о нём принимает форму оскорбления. Настоящая братская любовь.

Эвелина молчала, чувствуя на себе взгляд Доминика. Он не смотрел прямо, но его внимание, холодное и тяжёлое, было ощутимо. Он наблюдал. Оценивал её реакцию. Искал признаки того, что ядовитые зёрна, посеянные днём, дали ростки.

После ужина, когда Себастьян удалился в бильярдную с громогласными жалобами на отсутствие достойных партнёров, Эвелина направлялась к лестнице. В тени колоннады её догнали шаги — тихие, но уверенные.

Она обернулась. Это был он.

Они стояли одни в полумраке коридора. Его лицо было плохо различимо, но его голос она узнала бы из тысячи.

— Герцогиня, — произнёс он тихо, без предисловий. — Сегодня днём. В саду.

Эвелина почувствовала, как сжимается сердце. Он знал. Конечно, знал.

— Я…

— Не нужно объяснений, — он перебил её, и в его тоне не было гнева. Была усталая отстранённость. — Только одно: не воспринимайте слова моего брата всерьёз. Его главное, и, пожалуй, единственное развлечение — раскачивать лодку. Чем сильнее качка, тем веселее ему.

Он сделал паузу, и в тишине между ними повисло невысказанное.

— Лодка и так… не слишком устойчива, — осторожно сказала Эвелина.

Он посмотрел на неё, и в его глазах, на мгновение, вспыхнуло что-то — не предупреждение, а почти признание.

— Именно поэтому, — сказал он просто. И, кивнув, развернулся и ушёл в сторону своего кабинета, растворившись в темноте.