Контракт для герцогини

Глава 17

Утро после их ночного «разбора полётов» было наполнено новым, странным ощущением — ощущением цели. Эвелина проснулась не с тяжёлым чувством заточения, а с лёгким нервным возбуждением, будто перед важным экзаменом. Они с Домеником — нет, с Домиником — были теперь союзниками. И у неё была работа. Пусть опасная и подчиняющаяся жёстким правилам, но её работа. Это знание придавало твёрдости её шагам, когда она спустилась в зимний сад, чтобы позавтракать под скупым лондонским солнцем, пробивавшимся сквозь стеклянный купол.

Именно здесь, среди запаха влажной земли и экзотических растений, её и настиг Себастьян. Он появился бесшумно, как всегда, словно материализовался из тени высокой пальмы. Его появление было столь же неожиданным, сколь и предсказуемым — после её вчерашнего выхода в свет и явного потепления отношений с братом, он не мог оставаться в стороне.

— Прелестное утро, не правда ли, дорогая невестка? — произнёс он, его голос был гладким, как шёлк, и таким же скользким. — Хотя, полагаю, после вчерашних триумфов в обществе вы, должно быть, устали. Слышал, вы произвели фурор.

Эвелина отложила книгу, которую на самом деле не читала, а лишь делала вид, и подняла на него взгляд. Он был безупречно одет, в его улыбке играли ямочки, но глаза, как всегда, оставались холодными и насмешливыми.

— Фурор — громкое слово, лорд Себастьян, — ответила она с лёгкой, ничего не значащей улыбкой. — Я просто выполняла свой долг супруги герцога.

— Ах, этот пресловутый «долг», — вздохнул он, опускаясь в плетёное кресло напротив без приглашения. — Как же он может тяготить такое живое и, осмелюсь заметить, умное создание, как вы. Особенно когда супруг так… поглощён своими тёмными делами.

Крючок был заброшен. Открыто и без изящества. Эвелина почувствовала, как у неё внутри всё сжалось, но лицо она сохранила спокойным. Она вспомнила ночной разговор, карту связей, имя Изабеллы. Себастьян был частью этой игры, но на какой стороне? Завистливый младший брат, играющий в свои интриги, или сознательный союзник врагов Доминика? Нужно было выяснить.

— Тёмные дела? — повторила она, нарочито наивно склонив голову набок. — Герцог очень много работает. Управление таким состоянием — дело хлопотное. Я, признаться, мало что в этом понимаю.

Себастьян засмеялся, но в его смехе не было веселья.

— О, милая Эвелина, можно я буду называть вас так? Работа, состояние… это такая скучная, официальная ширма. Я говорю о том, что происходит в тени. О войне, которую мой доблестный брат ведёт против призраков прошлого. Войне, где люди — всего лишь разменные монеты. Он уже принёс в жертву… ну, вы знаете кого. А теперь, боюсь, ваша очередь стать пешкой на его шахматной доске.

Он наблюдал за ней, выискивая в её глазах страх, неуверенность. Эвелина заставила себя принять растерянное, чуть испуганное выражение.

— Я… я не понимаю, о чём вы. Жертва? Пешка? Вы пугаете меня, лорд Себастьян.

— Именно этого он и добивается! — воскликнул Себастьян с напускным жаром, наклоняясь вперёд. — Он окружает вас страхом, чтобы вы были покорны. Чтобы вы не задавали вопросов. Но я вижу в вас не куклу. Я вижу ум и характер. И мне жаль смотреть, как вы губите себя, связав судьбу с человеком, чья одержимость ведёт его — и всех вокруг — к пропасти.

Это был красивый спектакль. Спаситель, протягивающий руку заблудшей овечке. Эвелина внутренне возблагодарила судьбу за все те годы, когда ей приходилось скрывать свои истинные мысли и чувства в светском обществе. Её навыки притворства были отточены до блеска.

— Что… что он сделал? — прошептала она, делая глаза ещё шире.

Себастьян оглянулся, хотя вокруг, кроме безмолвных растений, никого не было.

— Он ведёт тайную войну с людьми, обладающими огромной властью. Не из благородных побуждений, поверьте! Из-за мстительности, из-за больного самолюбия! Он скупает долги, подкупает слуг, шантажирует чиновников. Он опутал паутиной пол-Лондона. И эти люди… они не станут терпеть. Они ответят. И тот инцидент с каретой — это не несчастный случай. Это было предупреждение. Им. Ему. А пострадали бы вы.

Он говорил с таким убеждением, что половина его слов могла быть правдой — правдой, увиденной в кривом зеркале его собственного восприятия. Эвелина слушала, кивая, изображая растущий ужас, но её ум работал с бешеной скоростью. Он знал про карету больше, чем следовало простому, отстранённому наблюдателю. И он связывал это с «войной» Доминика, что подтверждало их с мужем догадки.

— Но что мне делать? — спросила она, в голосе — надтреснутая нота. — Он же мой муж…

— Бегите, — сказал Себастьян с драматической простотой. — Пока не поздно. У вас ещё есть связи, родственники в провинции… Я мог бы помочь. Устроить всё тихо. Пока он занят своей охотой на ведьм, вы могли бы просто… исчезнуть. Начать новую жизнь, вдали от этой тьмы.

Он предлагал ей предательство. Бегство. И в его глазах светилось не столько желание помочь, сколько предвкушение — предвкушение удара, который он нанесёт брату, украв у него жену, даже если эта жена была лишь фиктивной.

— А… а эти люди? Те, с которыми он воюет? — спросила она, делая вид, что колеблется, ища больше информации, чтобы принять «решение». — Они действительно так могущественны? Кто они?

Себастьян, уверенный, что крючок вот-вот зацепится, разоткровенничался. Он не назвал имён — он был не настолько глуп. Но он начал живописать «силу и влияние» противников Доминика.

— Это не отдельные лица, дорогая. Это система. Целая прослойка в Советах, в судах, в торговых компаниях. Они контролируют потоки денег, как пауки в центре паутины. Мой брат, со всей своей яростью, борется с Гидрой — отруби одну голову, вырастут две. Возьмите, к примеру, всю эту историю с поставками для флота… — он махнул рукой. — Он пытается вскрыть аферу с лесом, думая, что нанесёт удар. Но он не понимает, что за одним подрядчиком стоит другой, а за тем — третий, и все они защищены высокими покровителями. Недавно, я слышал, он заинтересовался какой-то «Ост-Индской компанией». Наивно! Эта контора — всего лишь ширма. Настоящие бенефициары сидят так глубоко, что их не достать.

Эвелина едва не подавилась собственным дыханием. Он только что подтвердил ценность вчерашней информации и невольно указал на её важность. И он сделал это, пытаясь её запугать.

— И… и что будет, если он продолжит? — прошептала она.

— Будет война, — мрачно сказал Себастьян. — Война, в которой сожгут всё и всех на своём пути. И те, кто окажется рядом с ним, сгорят первыми. Вам я и предлагаю спастись. Подумайте. Я буду ждать вашего ответа.

Он встал, элегантно поклонился и растворился среди зелени так же бесшумно, как и появился.

Эвелина сидела неподвижно ещё несколько минут, её пальцы леденели на ручках кресла. Не от страха. От холодной ярости и осознания. Себастьян не был простым интриганом. Он был хорошо информирован. И его предложение «спасения» было настолько же искренним, насколько искренна лиса, приглашающая курочку в гости.

Она не колебалась ни секунды. Встала и пошла прямиком в кабинет Доминика. Она не постучала. Вошла.

Он сидел за столом, но не работал. Он смотрел на дверь, как будто ждал её. Его лицо было напряжённым.

— Себастьян был у меня, — сказала она без предисловий, закрывая дверь. — Он предлагал мне «спасение». Устроить моё бегство от вас.

На лице Доминика не дрогнул ни один мускул, но в его глазах вспыхнуло то самое ледяное пламя, которое она видела в ночь после инцидента с каретой.

— И что же вы ответили? — его голос был тихим и опасным.

— Я сделала вид, что колеблюсь и испугана, — сказала Эвелина, подходя к столу. — И выудила из него кое-что полезное. Во-первых, он напрямую связал покушение с каретой с вашей «войной». Во-вторых, он подтвердил, что «Ост-Индская компания» — важное звено. Назвал её «ширмой», за которой стоят высокие покровители. И в-третьих, он дал понять, что ваши противники — это не несколько человек, а укоренённая система в различных Советах и компаниях. И что они готовы к эскалации, если вы продолжите давить.

Она выложила всё, как на допросе, чётко и по делу. Доминик слушал, не перебивая. Когда она закончила, он откинулся на спинку кресла. Ледяной огонь в его глазах сменился чем-то иным — глубокой, безмолвной оценкой. Он смотрел на неё не как на женщину, которая могла предать, а как на агента, который только что блестяще провёл контрразведывательную операцию и добыл ценные сведения.

— Он предлагал вам спасение, а вы использовали его, чтобы добыть для меня информацию, — констатировал он наконец. В его голосе не было ни гнева на брата, ни облегчения. Было чистое, почти математическое признание факта.

— Вы предупреждали, что мне будут предлагать предательство, — сказала она просто. — Я лишь последовала вашим же инструкциям — наблюдала и слушала. И доложила.

Он молчал ещё какое-то время, его взгляд скользил по её лицу, ища следы лжи, колебаний. Не найдя.

— Себастьян, — произнёс он наконец с лёгким, усталым презрением, — всегда был мастером подножек в тёмном коридоре. Он играет в свою игру, суть которой — посеять хаос и урвать кусок побольше в суматохе. Он мог действовать по своей инициативе, а мог быть… намёком от тех самых «высоких покровителей». Проверкой вашей лояльности. Или попыткой вывести вас из игры, лишив меня союзника.

Он встал и подошёл к окну.

— Вы только что прошли эту проверку, Эвелина. С блеском. И не просто прошли — вы превратили её в свою победу. — Он обернулся к ней. В его позе не было уже той хищной готовности к обороне, что была раньше. Было… принятие. — С этого момента вы не просто мой агент по сбору слухов. Вы — мой доверенный союзник. Война, о которой я говорил, теперь в той же степени и ваша. И ваш вклад в неё только что оказался неоценимым.

Он вернулся к столу, открыл тот самый ящик и достал оттуда небольшой ключ — не от потайной двери, а от одного из ящиков письменного стола.

— Здесь будут лежать отчёты от моих людей, касающиеся общих дел. Вы имеете право их читать. Чтобы видеть полную картину.

Это было больше, чем доверие. Это было посвящение в круг избранных. Эвелина взяла ключ. Он был холодным и тяжёлым в её руке.

— Спасибо, — сказала она. И добавила, глядя ему прямо в глаза: — Я не собираюсь бежать, Доминик. Ни от войны, ни от вас.

Он кивнул, и в глубине его ледяных глаз, кажется, на мгновение мелькнула искра чего-то, что было очень далеко от ненависти и очень близко к уважению. Испытание на предательство было пройдено. И мост между ними, хрупкий и пока ещё опасный, стал прочнее на один, но очень важный камень.

После разговора с Себастьяном и последующего молчаливого, но красноречивого признания Доминика что-то в самой атмосфере особняка Блэквуд изменилось. Это была не резкая перемена, а скорее тонкая перенастройка, едва уловимое смещение центра тяжести. Эвелина больше не была заключённой, ожидающей в своей позолоченной клетке приговора или следующего покушения. Она была стратегическим активом, и с нею начинали обращаться соответственно.

Это проявилось во всём. Теперь, когда она спускалась к завтраку, рядом с её прибором уже лежала аккуратная папка с кратким досье на людей, с которыми ей предстояло пересечься на вечернем приёме. Лоуренс, чьё отношение к ней всегда было вежливо-отстранённым, теперь, передавая почту, иногда задерживался на секунду, чтобы тихо сообщить: «Герцог просил передать, что леди Хартфилд сегодня не в духе из-за проигрыша мужа в карты, это может сделать её язык острее». Это была не просто информация. Это было включение её в механизм.

Но самым важным и знаковым стал выработанный ими обоими ритуал. После каждого светского выхода — а они следовали один за другим с пугающей регулярностью: благотворительный аукцион, ужин у посла, премьера в опере — она направлялась не в свои покои, а прямиком в его кабинет. Дверь теперь была для неё всегда открыта в прямом и переносном смысле.

Он обычно уже ждал её, сняв строгий фрак, в одной рубашке с расстёгнутым воротником, у камина или за столом. На низком столике между двумя кожаными креслами неизменно стояли графин с выдержанным коньяком и два бокала. Сначала она отказывалась, но однажды он, не глядя на неё, налил немного в бокал и отодвинул в её сторону.

— Это не роскошь, а необходимость, — сказал он тогда сухо. — Разгружает ум и снимает напряжение лицевых мышц после часов улыбок. Выпейте.

И она выпила. Тёплая, обжигающая струйка сперва вызывала кашель, но затем разливалась по телу успокаивающим теплом, действительно смывая фальшь светского вечера. И начинался «разбор полётов».

Их беседы уже не были похожи на первые отчёты-доклады. Теперь это был настоящий анализ, диалог равных — не по статусу, но по интеллектуальному напряжению. Она рассказывала не только факты, но и свои впечатления, догадки, строила теории.

— Лорд Чедвик сегодня весь вечер избегал смотреть в сторону жены, но трижды перебрасывался словами с её сестрой, и это выглядело слишком уж невинно, — могла сказать она, прихлёбывая коньяк и грея ладони о бокал.

— У жены Чедвика огромные долги перед ростовщиком, который, как мы знаем, связан с Кэлторпом, — тут же парировал Доминик, не глядя в бумаги, будто карта всех связей Лондона была выжжена у него в памяти. — Возможно, они шантажируют его через жену, а он ищет утешение или сочувствие в неподходящем месте. Или ищет способ надавить в ответ.

— Или сестра жены — их агент, и они через неё контролируют ситуацию, — добавляла Эвелина, и в её глазах загорался азарт охотника.

Он начинал ценить не только её наблюдательность, но и её умение мыслить нестандартно, видеть человеческие мотивы там, где он видел лишь схемы и связи. В их диалогах появились острые, почти что дружеские шутки, которые посторонний никогда не понял бы.

— Ваш поклонник, сэр Элмонд, сегодня снова искал вашего общества, — как-то заметил Доминик с едва уловимой, но явной кислинкой в голосе после вечера в опере. — Похоже, вы произвели на него неизгладимое впечатление своей любовью к корабельному такелажу.

— О, я просто вдохновляюсь его эрудицией, — парировала Эвелина с абсолютно серьёзным лицом. — После разговора с ним о плотности мачт я чувствую себя готовой лично возглавить экспедицию в Индию.

Уголок его рта дёрнулся — самое близкое к улыбке, что она когда-либо видела. И в такие моменты между ними возникало молчаливое понимание, комфортная тишина, наполненная не напряжением, а почти что… товарищество, товарищество по оружию. Она ловила его взгляд на себе, когда думал, что она не видит, и в этом взгляде не было уже ни холодной оценки, ни раздражения. Было пристальное, заинтересованное изучение, будто он заново открывал для себя сложный и крайне полезный инструмент.

Однажды поздно вечером, после особенно утомительного бала, где ей пришлось кружиться в вихре сплетен и намёков, они сидели в кабинете в тишине. Коньяк был почти допит, огонь в камине догорал. Она чувствовала приятную, творческую усталость.

— Вы знаете, — сказала она задумчиво, глядя на язычки пламени, — раньше я думала, что высший свет — это просто тщеславие и пустая болтовня. Теперь я вижу, что это гигантская, живая карта. Каждый взгляд, каждое рукопожатие, каждый слишком громкий смех — это ход. Игра на доверии, на страхе, на алчности.

Доминик, сидевший напротив, оторвался от созерцания своего бокала.

— Вы начинаете видеть истинное лицо этого мира, — произнёс он тихо. — Оно уродливо. Но понимание его механизмов — единственный способ в нём не просто выжить, но и… диктовать свои условия. Вы учитесь этому быстрее, чем я мог предположить.

Это была высшая похвала. Он не просто констатировал её полезность. Он признавал её рост, её превращение из пассивной жертвы обстоятельств в активного игрока. И в его голосе звучало нечто, отдалённо напоминающее… гордость. Не за себя. За неё.

Прошло несколько недель такого странного, напряжённого, но невероятно насыщенного совместного существования. Эвелина чувствовала себя живой, нужной, своей остроте ума наконец-то нашлось достойное применение. Она была под защитой, но не в заточении. Она была под наблюдением, но не как подопытная — как ценный ресурс.

И вот однажды ночью, после разбора особенно удачного вечера, где ей удалось подслушать ключевой разговор о предстоящем перераспределении мест в Торговой палате, Доминик встал и подошёл не к графину, а к книжному шкафу. Он нажал на знакомую ей теперь скрытую пружину, и потайная дверь бесшумно отъехала.

Эвелина замерла, не понимая. Он жестоко пресекал любые её попытки даже приблизиться к этой двери с её стороны. Это была его территория, его граница.

Но на этот раз он не вошёл в проём. Он повернулся к ней, держа в пальцах маленький, изящный ключ из тёмного, почти чёрного металла.

— Встаньте, — сказал он негромко.

Она поднялась, подошла. Он взял её руку — его прикосновение было, как всегда, прохладным и твёрдым — и положил ключ ей на ладонь. Затем сомкнул её пальцы над металлом.

— Это ключ от двери с вашей стороны, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза. Его взгляд был серьёзен, лишён иронии или холодности. — Теперь вы можете запирать её изнутри. И открывать, когда сочтёте нужным.

Эвелина не дышала, чувствуя, как холодок металла проникает сквозь кожу.

— Я… не понимаю, — честно выдохнула она. — Зачем? Вы же говорили, это для моей безопасности, чтобы вы могли прийти…

— Именно так, — перебил он. — И это остаётся в силе. Но безопасность — это не только физическая защита. Это и чувство контроля. Чувство, что у тебя есть выбор. Я лишил вас этого выбора, когда привёз вас сюда. Сейчас я возвращаю вам его часть.

Он отпустил её руку, но его взгляд не отпускал.

— Этот ключ — не приглашение в мои покои. Это символ. Символ того, что я доверяю вам не только как информатору. Я доверяю вам как человеку, который понимает степень опасности и не станет совершать безрассудств. Я доверяю вам ваше собственное пространство. Полностью. Вы можете заперться от всего мира. В том числе, — он сделал едва уловимую паузу, — и от меня.

Эвелина сжала ключ в ладони так, что его грани впились в кожу. Это был не просто кусок металла. Это было больше, чем доверие к её лояльности после истории с Себастьяном. Это было признание её права на автономию, на приватность в этом мире тотального контроля. Это было начало настоящего партнёрства, где уважение было взаимным.

Она подняла на него глаза, и в них стояли не слёзы, а та же самая твёрдая, ясная решимость, что он так ценил.

— Я никогда не запру её, чтобы не пустить вас, — сказала она тихо, но чётко. — Потому что знаю: если вы понадобитесь мне, вы придёте. А если вам понадоблюсь я… я буду здесь.

Он кивнул, один раз, коротко. Никаких лишних слов не было нужно. Они понимали друг друга. Лёд не растаял — он превратился в прочный, прозрачный мост, по которому теперь можно было идти навстречу, не боясь провалиться. Он вручил ей ключ от двери. А она, в тот миг, вручила ему что-то гораздо более ценное — своё безоговорочное доверие и готовность сражаться на его стороне. Не как пешка. Как полноправный союзник. Глава их вынужденного сожительства закончилась. Начиналась новая — партнёрства, рождённого в тихой войне под холодными звёздами Лондона.