Контракт для герцогини

Глава 20

Их жизнь превратилась в идеально отлаженный, хотя и изматывающий, механизм, работающий в двух параллельных реальностях. Граница между этими реальностями проходила через порог их особняка, а вернее — через ту самую распахнутую настежь дверь между кабинетом и спальней. Днём они были масками. Ночью — сбрасывали их, и под личинами оставались только они сами: Доминик и Эвелина.

Утро начиналось в их общей реальности. За общим завтраком в солнечном будуаре они уже не просто обменивались новостями — они намечали цели. Он, просматривая утреннюю почву, делился сухими фактами: «Лорд Кэлторп сегодня выезжает в своё загородное имение. Значит, вечером в клубе его ближайшее окружение будет чувствовать себя свободнее». Она, попивая кофе, добавляла свои наблюдения: «Леди Харкорт вчера обмолвилась, что её муж, судья, крайне недоволен каким-то «давлением сверху» по поводу дела о банковской лицензии. Он может быть недоволен своими покровителями». Это был не романтический лепет, а краткий, деловой брифинг двух командиров перед высадкой на вражеский берег.

Потом начинался балет. Они расходились по своим гардеробным, чтобы облачиться в доспехи. На ней — платья, тщательно подобранные, чтобы производить нужное впечатление: то скромное и милое, чтобы расположить к доверию, то роскошное и холодное, чтобы подчеркнуть статус и отгородиться. На нём — безупречные фраки и тот непроницаемый, ледяной взгляд «Лорда Без Сердца». Они выезжали на светские рауты, приёмы, прогулки в парке, иногда вместе, иногда порознь, но всегда — с общей целью.

Их взаимодействие на людях было шедевром тонкой игры. Они могли весь вечер не обменяться и парой слов, находясь в разных концах зала, но быть на связи через мимолётные взгляды. Один взгляд Доминика, скользнувший по бокалу в её руке, мог означать: «Внимание, к тебе подходит нужный человек». Её едва заметный кивок в сторону камина: «Обсуждают важное, подойди ближе». Они научились читать микрожесты друг друга: как она слегка поправляла перчатку, когда слышала ложь; как он прикасался к переносице, когда информация была особо ценной. Они были двумя половинками одного шпионского механизма, работающего в самом сердце высшего общества.

Эвелина, под маской легкомысленной или набожной герцогини, вытягивала из светских львиц и болтливых чиновников сокровенные тайны, жалобы, сплетни, которые, как крупинки золота, позже складывались в картину коррупционных схем. Доминик, в свою очередь, ведя мрачные беседы о политике и финансах, зондировал почву, набрасывал невидимые сети, в которые сами того не желая, попадались его осторожные вопросы и намёки.

А затем наступал вечер. Карета увозила их из сияющего, лживого мира обратно в их крепость. Дверца захлопывалась, и маски начинали трескаться. В прихожей он уже помогал ей снять тяжёлый, расшитый бисером плащ, и его пальцы, холодные от вечернего воздуха, на секунду задерживались на её плечах — уже не светский жест, а жажда прикосновения. Они молча поднимались по лестнице, и напряжение долгого дня, необходимость постоянного контроля, начинали спадать, как туго затянутые шнуровки корсета.

Их настоящая работа начиналась теперь. В кабинете, куда они приходили уже не как герцог и герцогиня, а как Доминик и Эвелина. Он скидывал фрак, она — туфли. На столе вместо вечернего чая появлялся коньяк, а вокруг раскладывались плоды их дневной «охоты»: её устные отчёты, его пометки на полях газет, какие-то клочки бумаги с именами и цифрами.

Здесь не было места светским ужимкам. Здесь царила предельная концентрация.

— Итак, — начинал он, расстегивая воротник рубашки и подходя к доске, где была нарисована схема связей, — что у нас? Леди Харкорт говорила о давлении на мужа. Кэлторп уехал. Его человек, Брукс, остался в городе и, по словам нашего наблюдателя, встречался с чиновником из министерства юстиции.

— А я слышала от жены того чиновника, — подхватывала Эвелина, подходя ближе и указывая пальцем на схему, — что он в панике из-за какого-то аудиторского отчёта, который должен быть завершён на следующей неделе. И она боится, что его сделают «козлом отпущения».

Он смотрел на её палец, затем на её лицо, и в его глазах загорался не ледяной, а живой, острый огонь азарта.

— Связываем, — говорил он коротко. — Брукс давит на чиновника, чтобы тот «подправил» отчёт в пользу компании Кэлторпа до возвращения хозяина. Отчёт связан с делом о лицензии, которое беспокоит судью — мужа леди Харкорт. Получается цепь.

И они начинали строить гипотезы, спорить, искать слабые звенья. Их диалог был стремительным, точным, без лишних слов. Он мыслил масштабно, как полководец, видя всю карту театра военных действий. Она видела детали, человеческие слабости, психологические ниточки, за которые можно было дёрнуть. Их умы дополняли друг друга, создавая синергию невероятной эффективности. Они были идеальной командой. Командой, которую скрепляло не только общее дело, но и всё, что было за пределами этого кабинета.

Позже, когда анализ был закончен, планы намечены, напряжение окончательно уходило. Они оставались просто двумя уставшими, но возбуждёнными людьми, которые только что сообща разгадали часть сложнейшей головоломки. Коньяк допивался. Тишина становилась не рабочей, а интимной. Он брал её за руку, вёл из кабинета не в её покои, а в свои — в их общую теперь спальню. И там, в темноте, уже без единого слова о заговорах и врагах, они находили другой способ сбросить напряжение — в прикосновениях, в шёпоте, в страсти, которая была такой же яркой и захватывающей, как и их дневная игра, но при этом — тёплой, живой, настоящей.

Утром цикл повторялся. Они просыпались в общих объятиях, завтракали, строили планы, надевали маски и снова выходили в свет. Их двойная жизнь была изматывающим танцем на лезвии ножа, где один неверный шаг мог стоить всего. Но они танцевали его вместе, с идеальной синхронностью, потому что знали: что бы ни случилось днём в мире лжи и интриг, ночью, в их крепости, их ждёт правда, поддержка и сила, которую они черпали друг в друге. Они были не просто любовниками и не просто союзниками. Они были одним целым, действующим на двух разных сценах, и это делало их почти непобедимыми.

Кропотливая, изматывающая работа их «двойной жизни» начала приносить плоды — горькие, зловещие и неоспоримые. Те разрозненные ниточки, которые они собирали по крупицам в светских салонах и за счёт бессонных ночей за документами, начали сплетаться в единый, отвратительный узор. И в центре этого узора, как паук, сидел уже не абстрактный «заговор», а конкретное лицо с именем, титулом и невероятной властью.

Всё началось с, казалось бы, второстепенной детали. Эвелина, разговаривая с женой одного из биржевых маклеров, услышала жалобу на то, что муж постоянно нервничает из-за «деликатного поручения от высокопоставленного лица» — необходимости через цепочку подставных лиц в провинции перевести крупную сумму «без лишних вопросов». Вскользь упомянутое название банка в Ливерпуле зацепилось в её памяти. Она сообщила об этом Доминику.

Он, не подавая вида, запустил в действие свою сеть. Через два дня у него на столе лежали копии документов, добытые с риском для жизни одним из его самых ценных агентов. Это были переводы. Деньги шли из Ливерпула через несколько контор в Лондон, а оттуда — в карман известного столичного ростовщика, чьё имя уже фигурировало в их досье как «финансист» людей Кэлторпа.

Но это было только начало. Доминик, с лицом, похожим на каменную маску, сопоставил даты. Крупный перевод из Ливерпула пришёлся на период за две недели до покушения в Лесном спуске. А ровно через день после перевода, как выяснилось из допроса кучера и конюхов, в их усадьбе появился «новый помощник кузнеца» — молчаливый тип, который проработал всего несколько дней и бесследно исчез после поломки кареты.

— Это оплата, — тихо, но с такой силой, что слова будто вбивались гвоздями, произнёс Доминик. Он встал и подошёл к огромной карте связей, приколотой к стене. Красной нитью он соединил Ливерпул, имя ростовщика и лорда Кэлторпа. — Не просто финансирование схем. Это плата за конкретное дело. За убийство.

Эвелина сидела, ощущая, как холодная тяжесть опускается ей в живот. Теперь это было не абстрактное «кто-то хочет мне навредить». Теперь это имело почерк, подпись, цену. Её жизнь была оценена в конкретную сумму, переведённую через конкретный банк.

Но Доминик не остановился. Его ярость была холодной, методичной, превратившейся в хирургическую точность. Он заставил свою сеть копать глубже. Куда ушли деньги от ростовщика? Кто был конечным бенефициаром? Это была ювелирная, невероятно опасная работа — отследить теневые финансы человека, близкого к Тайному совету.

И вот, поздно вечером, когда в камине догорали последние поленья, Лоуренс принёс новый пакет. Его руки слегка дрожали. Документы внутри были горячими, в прямом смысле слова — их едва успели скопировать в конторе маклера перед тем, как подкупленный клерк скрылся.

Доминик разложил листы на столе под ярким светом лампы. Эвелина, затаив дыхание, смотрела через его плечо. Цифры, названия компаний, номера счетов… И вдруг его палец, обычно такой твёрдый и уверенный, дрогнул. Он остановился на одном имени. Не Кэлторпа. Имя было другим. Более высоким. Более весомым. И гораздо, гораздо более опасным.

— Лорд Харгрейв, — выдохнул Доминик, и в его голосе прозвучало нечто среднее между торжеством и ледяным ужасом. — Член Тайного совета. Глава комитета по колониальной торговле. Человек с безупречной, почти святой репутацией. Близкий ко двору.

Он откинулся на спинку кресла, и в его глазах отразился весь ужас открытия. Враг был не просто могущественным. Он был неприкосновенным. Тенью, отбрасываемой самим троном.

— Смотри, — он провёл пальцем по строке. — Деньги из Ливерпула, через ростовщика, через сеть подставных фирм, в итоге оседают в фонде, который формально занимается благотворительностью в колониях. Фонде, почётным попечителем которого является лорд Харгрейв. А фактическим распорядителем средств — его зять. Который, по нашим старым сведениям, имеет долги перед тем самым ростовщиком.

Пазл сложился с пугающей, безжалостной ясностью. Кэлторп был щупальцем, исполнителем. Но щупальце это было связано с огромным, глубоководным существом — лордом Харгрейвом. Покушение на Эвелину было не просто попыткой устранить помеху в делах Кэлторпа. Оно, вероятно, было санкционировано или, как минимум, одобрено на самом верху. Чтобы заткнуть рот, чтобы предупредить Доминика, чтобы сохранить в тайне всю гнилую финансовую пирамиду, которая кормила этих людей.

В кабинете повисла гнетущая тишина. Опасность, которая раньше была размытой угрозой, теперь обрела форму и имя. Она стала осязаемой. Она сидела в том же самом здании Парламента, где решались судьбы империи. Она обладала властью, против которой даже титул герцога и его богатство могли оказаться бесполезными.

Эвелина смотрела на побледневшее, напряжённое лицо Доминика. Она видела не страх в его глазах, а холодную переоценку всех рисков. Враг был сильнее, чем они предполагали. Намного сильнее.

— Что это значит? — тихо спросила она, уже зная ответ.

Он поднял на неё взгляд, и в его глазах бушевала буря.

— Это значит, что мы вышли на самого крупного зверя в этой игре. И он теперь знает, что мы унюхали его след. Успех ближе, чем когда-либо. Мы нашли источник яда. Но теперь этот источник знает, что на него охотятся. И он не станет просто прятаться. Он будет защищаться. Со всей своей мощью.

Он встал, подошёл к окну, смотря в ночную тьму, как будто пытался разглядеть в ней затаившегося противника.

— До сих пор это была война в тени. Скрытые удары, финансовая возня. Теперь… теперь это может выйти на свет. И он будет бить не по каретам. Он будет бить по репутации. По положению. Он будет пытаться уничтожить нас легально, используя своё влияние в судах, в прессе, в свете. А если это не сработает… — Он обернулся, и его лицо было жёстким, как высеченное из гранита. — Тогда он снова попробует то, что уже пробовал. Но уже не через подставных кузнецов. А напрямую.

Угроза повисла в воздухе, густая и сладковато-горькая, как запах миндаля перед ядом. Они стояли на пороге нового, куда более опасного этапа своей войны. Они держали в руках ниточку, ведущую к самому сердцу заговора. Но, дергая за неё, они рисковали разбудить чудовище, способное раздавить их одним движением лапы. Тишина в кабинете больше не была тишиной партнёрской работы. Она была тишиной перед бурей.

Себастьян, как ядовитый плющ, всегда умел прорасти в самой, казалось бы, неподходящей трещине. Затишье, последовавшее за ошеломительным открытием связи с лордом Харгрейвом, было обманчивым. Пока Доминик и Эвелина с предельной осторожностью выстраивали следующий ход, анализировали риски прямого столкновения с титаном из Тайного совета и укрепляли свои позиции, младший брат не спал. Его чуткое, извращённое обоняние на конфликты и слабости уловило перемены в воздухе.

Он заметил не только возросшую, почти лихорадочную деловитость в особняке, но и то, что нельзя было скрыть никакими предосторожностями: изменение в самой атмосфере между супругами. Ту лёгкость, то молчаливое понимание, которое теперь витало вокруг них даже во время деловых обсуждений, ту способность обмениваться взглядами, которые говорили целые тома. Их связь перестала быть договором или тактическим союзом. Она стала органичной. И это для Себастьяна было хуже любого провала в расследовании. Единство брата с этой женщиной делало Доминика сильнее, неуязвимее. А сильный, неуязвимый брат был Себастьяну не нужен. Ему нужен был раненый зверь, метущийся в клетке своих страданий, которым можно было манипулировать.

Он выбрал момент с изощрённой точностью. Не на светском рауте, где множество глаз и ушей, а во время небольшого, почти семейного музыкального вечера в салоне одной пожилой, глуховатой графини, славившейся своим изысканным, но апатичным отношением к гостям. Собрание было камерным, беседы — тихими. Эвелина, выполняя свою часть работы, вела беседу с женой одного из судейских чиновников, как вдруг к ней, словно из воздуха, материализовался Себастьян.

— Дорогая невестка, вы просто сияете сегодня, — начал он, его голос был томным, полным фальшивого восхищения. — Не иначе как лондонский воздух и общество моего брата идут вам на пользу. Хотя, признаться, я помню вас совсем другой в Олдридже — такой озабоченной судьбами своих деревенских жителей. Вы не находите, что городская жизнь… меняет приоритеты? Стирает остроту былых впечатлений?

Это был первый, пробный камешек. Намёк на то, что она забывает о своих «корнях» и благотворительных увлечениях, погрузившись в светскую жизнь. Эвелина парировала с лёгкой улыбкой, но насторожилась.

Себастьян, видя, что первая атака отбита, перешёл к более тонкой игре. Он не отошёл, а, напротив, пристроился рядом, словно заботливый родственник, и начал вести светскую беседу, плавно подводя её к теме семейных реликвий и портретов.

— …а в галерее Олдриджа, помнится, висит чудесный портрет нашей бабушки, — сказал он задумчиво. — Рядом с портретом юного Доминика. Таким… одухотворённым. До всего этого, — он сделал небрежный жест рукой, будто охватывая весь их нынешний мир интриг и холодности. — Иногда я ловлю себя на мысли, глядя на него сейчас, что тот мальчик, мечтавший переводить греческих философов, навсегда исчез. Его похоронили в одночасье. Вместе с Изабеллой. Он, знаете ли, винил себя тогда не только за то, что не защитил её. Но и за то, что не смог защитить их общую мечту о другой жизни. Не о войне, а о чём-то простом и светлом.

Он произнёс это с такой искренней, проникновенной грустью, что на секунду Эвелина поверила в его участие. Он касался самого больного, самого запретного — того юного, несломленного Доминика, чей образ она сама смутно угадывала за шрамами. И делал это мастерски, вплетая в разговор мимоходом, как бы невзначай.

— Ох, он, кажется, и вам не показывает семейную галерею в Олдридже? — спросил Себастьян с лёгким, сочувствующим удивлением. — Жаль. Там хранится история. В том числе и её… последний прижизненный портрет. Он никогда не говорил вам, почему после её смерти заказал другой, более парадный? Потому что на том, оригинальном, она улыбается. А он не может видеть её улыбку. Для него это — упрёк.

Это был удар ниже пояса. Себастьян использовал то, что знал лучше всех: боль брата, его незаживающие раны. Он не лгал. Он просто подавал правду с таким соусом, чтобы она жгла и ранила того, кто её услышит. Он хотел посеять в Эвелине сомнение: почему Доминик скрывает от неё эти детали прошлого? Что ещё он скрывает? Не является ли их нынешняя близость такой же иллюзией, за которой он прячет свои настоящие, мрачные тайны?

Но Себастьян не ограничился прошлым. Его следующее нападение было нацелено на её настоящее. Через пару дней в свете, словно из ниоткуда, поползли слухи. Не грубые, не обвиняющие её в распутстве, а куда более ядовитые. Шёпотом передавали, что леди Блэквуд, при всей своей внешней благопристойности, проявляет «странную, почти неженскую» осведомлённость в финансовых делах герцога. Что она часто задерживается в его кабинете допоздна. Что некоторые контракты, выгодные дому Блэквуд, совпадают по времени с её сближением с жёнами определённых чиновников. Намёк был кристально ясен: она не просто жена. Она — инструмент. Агент в юбке, использующий свои женские чары и светский доступ для обогащения мужа. Это било по её репутации, по её гордости, по тому самому ощущению равного партнёрства, которое они с Домиником так выстрадали.

Слухи дошли до Эвелины быстро. Она услышала их обрывки во время визита к модистке, увидела намёк в слишком сладкой улыбке одной знакомой дамы. И почувствовала себя грязной. Не потому что верила в эту ложь, а потому что понимала: это работа Себастьяна. Он пытался опорочить то, что было для неё самым дорогим — её вклад в их общее дело, превратив его в сплетню, в предмет пошлых пересудов.

Вечером, вернувшись домой, она была молчалива. Доминик, сразу уловив её настроение, отложил бумаги.

— Что случилось?

Она рассказала. О разговоре с Себастьяном, о его ядовитых намёках на прошлое, о поползших слухах. Говорила сдержанно, но он видел, как горят её щёки от обиды, как сжаты её кулаки.

— Он хочет нас рассорить, — закончила она. — Он играет на самом больном. На твоей памяти об Изабелле. И на моём… моём месте рядом с тобой. Он хочет, чтобы я усомнилась в тебе, а ты — во мне.

Доминик слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым, но в глазах, когда она заговорила о слухах, вспыхнул знакомый холодный огонь. Когда она закончила, он встал и подошёл к камину, долго смотрел на пламя.

— Себастьян, — произнёс он наконец, и в этом одном слове звучало столько усталого презрения и горького знания, что Эвелине стало почти жаль его — этого вечного смутьяна, которого съедала зависть. — Он всегда был мастером отравленных иголок. Он не может напасть в лоб, поэтому бьёт из-за угла, в самое уязвимое место.

Он повернулся к ней.

— Портрет, о котором он говорил… он висит в закрытом крыле. Не потому что я скрываю его от тебя. Я скрываю его от себя. Себастьян прав в одном — я не могу на него смотреть. Но он лжёт, утверждая, будто я храню от тебя какие-то тайны о том времени. Ты знаешь всё, что нужно знать. Всё, что имеет значение для нашей войны и для… нас. Остальное — это моя боль. И я имею право не выставлять её напоказ, даже перед тобой.

Он подошёл к ней, взял её за руки. Его взгляд был твёрдым и прямым.

— А что до этих слухов… — его губы искривились в безрадостной усмешке, — это примитивно. Он хочет задеть твою гордость. Унизить тебя в твоих собственных глазах. Потому что видит, как ты сильна. И боится этой силы. Нашей силы вместе.

Он притянул её к себе, обнял, и в его объятиях не было страсти, а была та самая стальная, непоколебимая поддержка.

— Не позволяй ему этого. Не позволяй его яду проникнуть в тебя. Мы знаем правду. А свет… свет всегда найдёт, о чём пошептаться. Когда мы закончим наше дело, эти сплетни рассыплются в прах вместе с репутацией тех, кто их распускал.

Эвелина прижалась к нему, чувствуя, как обида и горечь отступают, сменяясь твёрдой решимостью. Атака Себастьяна провалилась. Она не посеяла сомнений, а, наоборот, закалила их связь. Они увидели коварство врага, действующего изнутри семьи, и теперь были готовы к этому. Тень брата снова отбросилась на их путь, но на этот раз они стояли плечом к плечу, и тень эта была им не страшна. Она лишь оттеняла свет их союза, делая его ещё более очевидным и прочным.