Контракт для герцогини

Глава 11

Морозное утро окрасило деревню в молочно-синие тона. Воздух был колючим и прозрачным. Эвелина, как обычно, приехала под предлогом прогулки, но на самом деле чтобы проверить, как идёт выздоровление маленького Джонни Тодда и привезти новую партию бумаги для уроков. Однако, едва её сани остановились на краю деревни, она почувствовала, что сегодня всё иначе.

Обычно при её появлении из домов выбегали дети, а женщины сдержанно кланялись. Сейчас деревня казалась вымершей. Лишь из трубы дома миссис Нотт струился густой, чёрный дым — не обычный дымок, а тревожный сигнал. Дверь её дома распахнулась прежде, чем Эвелина успела к ней подойти. На пороге стояла не только акушерка, но и трое мужчин — те самые, что помогали с сараем. Их лица были окаменелыми от безысходности и подавленной ярости.

— Войдите, ваша светлость, — голос миссис Нотт был хриплым, как будто она не спала всю ночь. — Дело не терпит.

Внутри, в душной, пропахшей травами и дымом горнице, Эвелину ждал не просто отчёт о здоровье. На грубом столе лежал лист грубой, серой бумаги, испещрённый неровными строчками и робкими крестиками вместо подписей. Это было прошение.

— Что случилось? — спросила Эвелина, чуствую что сердце ушло в пятки.

— Грейсон, — выдохнул один из мужчин, Томас, плотник. — Наш управляющий. Он решил, что мы слишком мало платим за землю под своими же ногами.

Миссис Нотт ткнула пальцем в прошение.

— У нас есть общинная земля. Луг за речкой. Там наши коровы пасутся летом, овцы. Сено заготавливаем. Небогато, но это наша кровь. Так вот, Грейсон нашёл какого-то овцевода из Йоркшира, толстосума. Тот хочет снять наш луг. За большие деньги. Грейсону эти деньги — как мёд. А нам…

— Нам конец, — глухо закончил другой мужчина, Эндрю, кузнец. — Без луга скот за зиму сдохнет. Молока не будет, шерсти, мяса. Батраками у этого йоркширца идти? Да он своих батраков кормит хуже собак. Нас с земли сгонит, как только сможет.

— Они уже метки поставили, — добавил Томас. — Колышки вдоль реки вбили. Сказали, через неделю приедет тот барин, смотреть. А потом — контракт.

Эвелина слушала, и холод, уже не зимний, а идущий изнутри, сковал её. Она знала, что такое «оптимизация» для Грейсона. Это голод. Это смерть для этой и без того едва державшейся на плаву общины. Он просто стирал их с лица земли, как ненужную статью расходов.

— Вы говорили с ним? Объяснили? — спросила она, уже зная ответ.

Миссис Нотт горько усмехнулась.

— Говорили. Он сказал, что прогресс не остановить. Что мелкое хозяйство неэффективно. Что его долг — увеличивать доходы его светлости. А мы, выходит, этому доходу — помеха.

— Его светлость… — начала Эвелина, но сама же и оборвала. Она вспомнила его холодное лицо, его слова о невмешательстве. Он доверял Грейсону. Он видел только цифры. Или предпочитал видеть только их. Пойти к нему — значило наткнуться на ту же ледяную стену и потерять драгоценное время.

— Мы не к герцогу, — тихо, но чётко сказала миссис Нотт, словно читая её мысли. Она положила руку на прошение. — Мы к вам. Вы — наша герцогиня. Вы помогали, когда другие отворачивались. Вы дали нашим детям буквы. Мы… мы больше не знаем, к кому идти.

В её голосе не было подобострастия. Была горькая, отчаянная надежда. И страшная ответственность, которую она возлагала на плечи Эвелины.

Эвелина взяла в руки тот грубый лист. Крестики, подписи, кривые буквы. Это была не бумага. Это была судьба десятков людей. Она посмотрела на лица, обращённые к ней: усталые, испуганные, но в них теплился последний огонёк веры. В неё. В ту самую «легкомысленную лондонскую даму», которую они когда-то боялись.

Она медленно выдохнула. Прямое противостояние с Грейсоном было невозможно. У неё не было власти его остановить. Но…

— У этого овцевода, — сказала она, поднимая голову, и её голос приобрёл ту самую, стальную ноту, — должно быть, есть враги. Конкуренты. Или дурная репутация. Вы знаете о нём что-то? Любое пятно?

Мужчины переглянулись. Кузнец Эндрю хмуро проговорил:

— Слышал от странствующего жестянщика. Говорят, тот с землями не церемонится. Выжимает всё, а потом бросает, как выжатый лимон. И суды с ним были, но у него деньги, адвокаты…

Это было что-то. Мало, но что-то.

— Хорошо, — кивнула Эвелина, складывая прошение. — Оставьте это мне. Не давайте никаких ответов Грейсону. Тяните время. Если будут спрашивать — скажите, что раздумываете, советуетесь. Понимаете?

Они кивнули, в их глазах вспыхнула слабая, недоуменная надежда. Они не понимали, что она может сделать. Но они верили.

— И, миссис Нотт, — добавила Эвелина уже на пороге, — мне понадобится абсолютная тишина. Никто, слышите, никто в деревне не должен знать, что я что-то предпринимаю. Даже намёком. Это теперь вопрос вашей жизни.

Акушерка посмотрела на неё своим проницательным, усталым взглядом и кивнула.

— Будет тихо, как в могиле. Только… будьте осторожны, дитя моё. У Грейсона когти длинные, и царапает он больно.

Эвелина вышла на мороз, спрятав прошение в складках платья. В голове у неё уже строился план. Отчаянный, рискованный, почти безумный. Он противоречил всем правилам, всем договорённостям с мужем. Но она больше не могла просто наблюдать. Письмо с просьбой о помощи было не просто бумагой. Это был призыв к оружию. И она, против всех ожиданий, против самой себя, решила на него ответить.

Обратный путь в замок был путешествием в иное измерение. Снаружи — всё тот же белый, безмолвный мир, пронизанный холодным солнцем. Внутри Эвелины — кипение тревожных мыслей, из которых медленно, как сталактит, вырастала решимость. Она держала в памяти не лица отчаявшихся мужчин, а конкретное имя: лорд Реджинальд Хейвуд.

Лорд Хейвуд был не просто старым другом её отца. Он был живым воплощением той самой старой, консервативной аристократии, которая правила Англией из своих кабинетов, опутанная сетью долгов, обязательств и взаимных услуг. Он заседал в Тайном совете, имел обширные земельные владения на севере и, что было ключевым, — ревниво охранял свои интересы от любых посягательств «новых денег» и выскочек вроде того самого йоркширского овцевода. Кроме того, он питал слабость к её покойной матери и всегда смотрел на Эвелину с отеческой, слегка снисходительной нежностью.

Но как до него дотянуться? Написать открыто? Невозможно. Любое её письмо, отправленное через официальную почту замка, почти наверняка попадёт в руки Грейсона или, что хуже, привлечёт внимание герцога. Нужен был абсолютно надёжный, незаметный канал.

И тут она вспомнила о Сэмюэле. Верном старом кучере. Он не просто возил её в город за лекарствами. У него был племянник, служивший почтальоном на главной дороге, ведущей на юг. Это была тонкая, но реальная нить, ускользавшая от контроля замковой администрации.

Вернувшись в свои покои, она не стала звать горничную. Сама разожгла свечу, сама достала лист плотной, немаркированной бумаги и перо. Она писала не как герцогиня Блэквуд, а как Эвелина Уинфилд, почтительно обращаясь к старому другу семьи.

«Дорогой лорд Хейвуд,

Простите, что отвлекаю Вас от важных дел этим внезапным письмом. Зима в Олдридже выдалась суровой, и в тишине её долгих вечеров мысли невольно обращаются к старым друзьям и их мудрости.

К Вам я обращаюсь с небольшим, сугубо частным вопросом, вызванным скорее любопытством, нежели необходимостью. В наших краях (разумеется, я говорю лишь как наблюдатель) проявил интерес некий джентльмен из Йоркшира, мистер [имя овцевода], занимающийся овцеводством в крупных масштабах. Поскольку его методы хозяйствования могут оказать влияние на общий уклад в регионе, мне, помня Вашу глубокую осведомлённость в делах Севера, захотелось ненавязчиво поинтересоваться: известно ли что-либо Вам или Вашим доверенным лицам о его репутации как делового партнёра? Ходят ли какие-либо слухи о его… скажем так, чрезмерной решительности в вопросах приобретения земель или обращения с арендаторами?

Повторюсь, вопрос вызван лишь праздным интересом дамёны, запертой в четырёх стенах. Не сочтите за труд и, разумеется, не придавайте ему излишнего значения.

С глубочайшим уважением и надеждой на Ваше доброе здоровье,

Эвелина Уинфилд».

Она перечитала текст. Письмо было шедевром двусмысленности. В нём не было ни жалоб, ни просьб. Лишь «любопытство», «ненавязчивый интерес» и намёк на «чрезмерную решительность». Но для такого старого лиса, как Хейвуд, этого было более чем достаточно. Он мгновенно понял бы, что речь идёт о потенциальной угрозе его собственным интересам или интересам его союзников. Он ненавидел, когда на его территорию приходили чужаки с громкими деньгами и безродной родословной.

Запечатав письмо сургучом без герба (простая печать с абстрактным узором), она дождалась вечера. Когда коридоры погрузились в сонную тишину, она вызвала Сэмюэла, передав ему конверт не в руки, а завернув его в кусок грубой ткани.

— Твоему племяннику, — прошептала она. — Чтобы он отправил это с первой же оказией на юг. Не через замковую почту. И чтобы он никому не говорил, от кого. Можешь сказать, что это от какой-нибудь служанки к её родне. Ты понимаешь?

Старик посмотрел на свёрток, потом на её серьёзное лицо, и кивнул. Никаких лишних вопросов.

— Будет сделано, миледи. Как будто его и не было.

Письмо исчезло в кармане его поношенного кафтана. Риск был огромен. Если бы Грейсон или, не дай Бог, герцог узнали о её тайной переписке с внешним миром, да ещё и по вопросам управления имением, это было бы расценено как прямое предательство, нарушение всех мыслимых границ.

Эвелина осталась у камина, глядя на пламя. Она не молилась об успехе. Она анализировала. Лорд Хейвуд был тщеславен, подозрителен и ревнив к своей власти. Шанс, что он кинет тень на конкурента, даже потенциального, был высок. Ей не нужно было, чтобы он запрещал сделку. Достаточно было, чтобы он начал задавать вопросы. Чтобы слухи о проверке или интересе Тайного совета достигли ушей жадного, но трусливого овцевода.

Она сделала свой ход. Не силой, не открытым вызовом, а тонким ядом светской интриги, который когда-то считала пустой и пошлой. Теперь этот яд стал её единственным оружием. Игра началась. И ставки в ней были непомерно высоки — не её репутация, а жизнь целой деревни. Она положила голову на спинку кресла, закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе почувствовать не беспомощность, а холодную, сосредоточенную ярость хищника, приготовившегося к атаке.

Неделя, последовавшая за отправкой письма, прошла для Эвелины в мучительном ожидании. Каждый стук колес входящего во двор экипажа заставлял её вздрагивать. Каждый разговор за завтраком с герцогом она вела с предельной осторожностью, ловя в его словах намёки на грядущую бурю. Но он был спокоен, холоден и погружён в свои дела, как всегда.

Буря пришла оттуда, откуда её и ждали.

Она сидела в малой гостиной, пытаясь читать, когда дверь резко распахнулась. Вошёл не слуга, а сам мистер Грейсон. Его лицо, обычно бесстрастное и надменное, было искажено подавленной яростью. Щёки горели красными пятнами, а тонкие губы были плотно сжаты.

— Ваша светлость, — его поклон был коротким, резким, лишённым всякого почтения. — Его светлость требует вашего немедленного присутствия в кабинете.

Это был не просьба. Это был вызов. Сердце Эвелины ёкнуло, но она поднялась с места с ледяным спокойствием, которое, казалось, переняла от мужа.

— Иду.

Он не стал ждать, развернулся и зашагал впереди неё длинными, нервными шагами. Дорога по коридорам казалась бесконечной. Когда они подошли к тяжёлым дверям кабинета, Грейсон, не стуча, отворил их и пропустил её вперёд с жестом, полным злорадства.

Кабинет был залит холодным дневным светом. Герцог стоял у окна, спиной к комнате. Даже его спина выражала напряжение. На его столе, обычно безупречно чистом, лежало несколько развёрнутых писем и газетный листок.

— Вы звали меня, ваша светлость? — тихо произнесла Эвелина, останавливаясь на почтительном расстоянии.

Он медленно обернулся. Его лицо было бледным, а глаза — такими же холодными и острыми, как осколки льда. Но в них не было удивления. Была ясность. Та самая, ледяная, беспощадная ясность человека, который только что сложил пазл и не обрадовался картинке.

— Герцогиня, — сказал он, и его голос был ровным, но каждый звук был отточен, как бритва. — Мистер Грейсон только что сообщил мне о крайне неприятном происшествии. Сделка по сдаче в аренду пустоши у реки сорвана. Наш потенциальный партнёр внезапно… отозвал своё предложение. Без объяснений.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Грейсон, стоявший чуть позади, не выдержал:

— Не просто отозвал, ваша светлость! Ему передали, что лорд Хейвуд из Тайного совета заинтересовался его методами ведения дел! Начались расспросы! Слухи! Человек испугался! И кто, спрашивается, мог нашептать лорду Хейвуду о сделке, о которой кроме нас знала лишь горстка деревенских болванов? Кто мог иметь к нему доступ и… интерес?

Его взгляд, полный ненависти и торжества, впился в Эвелину. Он не назвал её, но указал на неё всем своим существом.

Герцог поднял руку, тонким жестом заставив управляющего замолчать. Его глаза не отрывались от Эвелины.

— Мистер Грейсон полагает, что имело место внешнее вмешательство в дела имения. Несанкционированное. Что некто, злоупотребив доверием и положением, предпринял действия, которые не только подорвали выгодную сделку, но и, что гораздо серьёзнее, подорвали авторитет управления и привлекли ненужное, опасное внимание к частным делам семьи Блэквуд.

Каждое слово било точно в цель. «Злоупотребив доверием и положением» — это она. «Подрыв авторитета» — её вмешательство. «Опасное внимание» — её письмо.

Эвелина стояла, чувствуя, как её ладони становятся влажными, но её подбородок был высоко поднят. Она не опустила глаз.

— И кого же подозревает мистер Грейсон в этом… вмешательстве? — спросила она, и её голос, к её удивлению, не дрогнул.

— Подозревать я никого не смею, ваша светлость, — с фальшивой почтительностью проговорил Грейсон. — Я лишь констатирую факты. Сделка сорвана из-за интереса высокопоставленного лица. Интерес этот возник ниоткуда. Единственное новое лицо в Олдридже, имеющее светские связи… — он развёл руками, изображая беспомощность, но его глаза сияли злорадством.

В комнате воцарилась тягостная тишина. Герцог изучал её, его взгляд сканировал её лицо, ища признаки вины, страха, раскаяния.

Эвелина понимала, что отрицать бесполезно. Он был слишком умен. Вместо этого она перевела взгляд с Грейсона на мужа.

— Если эта сделка угрожала благополучию людей, которые веками жили на вашей земле и кормили её своим трудом, — сказала она чётко, — то, возможно, её срыв — не такое уж большое несчастье. А что касается «внимания»… иногда внимание к несправедливости бывает не лишним.

Это была не защита. Это было признание, обёрнутое в вызов. Глаза Грейсона вспыхнули торжеством. Он получил то, что хотел: она фактически признала свою причастность. Теперь всё зависело от герцога.

Тяжёлая, резная дверь кабинета герцога захлопнулась за спиной Грейсона с таким глухим финальным стуком, что он отозвался в полых коридорах замка долгим, умирающим эхом. Эвелина осталась стоять посреди огромной, холодной комнаты, лицом к лицу с молчаливой, бесстрастной скалой, которой был её муж.

Он не смотрел на неё. Он снова повернулся к окну, глядя на заснеженную долину, но его спина, его сцепленные за спиной руки — всё было воплощением сдерживаемого напряжения. Тишина, что воцарилась после ухода управляющего, была иного качества. Она была не ожидающей, а предгрозовой. Воздух казался густым, наэлектризованным, готовым разрядиться вспышкой молнии.

— Закройте дверь, — произнёс он наконец, не оборачиваясь. Его голос был низким и приглушённым, но от этого каждое слово обретало вес свинца.

Эвелина механически исполнила приказ. Щелчок замка прозвучал как приговор. Теперь они были совсем одни. За стенами этой комнаты не было ни сочувствующего Лоуренса, ни ядовитого Себастьяна, ни испуганных слуг. Только они двое и эта чудовищная тишина.

Он медленно развернулся. И тогда она увидела это. Не холод. Не привычную, ледяную маску. На его лице был гнев. Настоящий, живой, горячий гнев. Он не кричал. Он не бросал вещи. Но это молчаливое пламя было страшнее любой истерики. Его скулы были резко очерчены, губы побелели, а в серых глазах бушевала настоящая буря. Он сделал шаг вперёд, и этот шаг был подобен движению тигра в клетке.

— Что вы наделали? — вырвалось у него, и первый же вопрос прозвучал не как упрёк, а как выдох человека, увидевшего, как кто-то по незнанию тянется к спусковому крючку заряженной пушки.

Эвелина, подготовившаяся к холодным обвинениям в нарушении субординации, была застигнута врасплох этой интонацией. Она выпрямилась.

— Я предотвратила несправедливость. Ту, на которую вы закрывали глаза, предпочитая верить красивым цифрам Грейсона.

— Несправедливость? — он повторил это слово с таким ледяным сарказмом, что оно рассыпалось в прах. — Вы думаете, это игра? Добрые феи против злого управляющего? Вы думаете, вы спасли деревню? — Он сделал ещё шаг, и теперь они разделяли лишь ширину его массивного стола. — Вы её подписали. И себя заодно.

Его гнев нарастал, но он держал его на привязи, и от этого каждое слово било с утроенной силой.

— Вы нарушили не субординацию. Вы нарушили первое, главное правило этого места: не высовываться. Вы привлекли внимание. Внешнее, целенаправленное, заинтересованное внимание! Вы связались с Хейвудом! С этим старым, жадным, вечно рыскающим в поисках слабинки интриганом! Вы думаете, он заинтересовался из любви к справедливости? Он учуял возможность. Трещину. И он будет ковыряться в ней, пока не докопается до всего!

Он ударил ладонью по столешнице. Звук был негромким, но окончательным, как выстрел.

— И это не самое страшное. Вы не понимаете, с кем вы связались, вмешиваясь в дела Грейсона! — Его голос сорвался, впервые за всё время их знакомства потеряв безупречный контроль. В нём прозвучала не ярость, а нечто иное, куда более страшное. Страх. — Это не просто управляющий, одержимый доходностью! Его связи, его покровители… Вы думаете, он действует на свой страх и риск? Ваше «благородное любопытство» могло привлечь внимание людей, с которыми лучше не иметь дел никогда. Людей, для которых ваша деревня, этот луг, я и вы сами — всего лишь пешки на доске, которые можно смахнуть одним движением!

Он замолчал, переводя дух, и в этой паузе его гнев, как дым, начал рассеиваться, обнажая то, что скрывалось под ним: не заботу о деньгах или репутации, а живой, панический страх за неё. Он боялся не за сделку. Он боялся, что её действия навлекут на неё настоящую опасность. Ту самую опасность, от которой он, судя по всему, скрывался здесь, в Олдридже.

Эвелина стояла, ошеломлённая. Она ожидала обвинений в неподчинении, в эмоциональности, в женском легкомыслии. Она была готова к холодному презрению. Но не к этому. Не к этой отчаянной, обжигающей ярости, рождённой из страха.

— Я… я не знала, — прошептала она, и её голос прозвучал неуверенно, детски.

— Конечно, не знали! — выдохнул он, и в его тоне снова прозвучала та самая, знакомая усталость, смешанная теперь с горечью. — Потому что здесь, в этих стенах, я старался создать иллюзию, что мир ограничивается цифрами в отчётах и причудами моего брата! Чтобы те, кто внутри, не лезли наружу, а то, что снаружи, не проникало внутрь! А вы… вы своей «добротой» пробили брешь в стене.

Он отвернулся, снова глядя в окно, но теперь его плечи были не просто напряжены — они были ссутулены под невидимым грузом.

— Грейсон теперь знает, что вы — слабое место. Что через вас можно нанести удар. А его покровители… если они обратят внимание… — он не закончил, но недоговорённость была красноречивее любых слов.

Эвелина наконец поняла глубину своей ошибки. Она играла в благородное сопротивление, не подозревая, что поле битвы заминировано, а противник пользуется совсем другим оружием. Её поступок был не подвигом. Он был спичкой, брошенной в пороховой погреб, о существовании которого она не догадывалась.

— Что мне делать? — тихо спросила она, и в её голосе не было уже вызова, лишь осознание ужасающей реальности.

Он обернулся. Гнев в его глазах почти угас, сменившись той самой ледяной, бездонной пустотой, но теперь она знала, что скрывалось за ней.

— Молчать. Ничего не предпринимать. Даже думать об этом перестать. И молиться, чтобы интерес Хейвуда ограничился одним письмом и что Грейсон удовлетворится сегодняшним унижением. — Он посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то похожее на сожаление. — Ваша война, герцогиня, только что перестала быть вашей. И я очень надеюсь, что мне удастся не втянуть в неё вас окончательно.

Он махнул рукой, жест, означавший, что аудиенция окончена. Она вышла из кабинета, но на этот раз её шаги не были уверенными. Она шла по коридору, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Она только что увидела не гнев хозяина, а страх человека, который что-то знает. Что-то ужасное. И её необдуманный поступок, вместо того чтобы отдалить её от этого человека, неожиданно, страшно и необратимо втянул её в самый центр его тайны.

Тяжесть разговора в кабинете, как свинцовый плащ, сопровождала Эвелину весь оставшийся день. Она не могла ни читать, ни заниматься рукоделием. Её мысли метались между картиной отчаяния в деревне и леденящим душу страхом в глазах её мужа. Она чувствовала себя не героиней, а ребёнком, который, играя со спичками, случайно поджёг дом, даже не подозревая о бочках с порохом в подвале.

Когда горничная пришла сообщить, что ужин подан, Эвелина вздрогнула. Идти за общий стол, под прицельные взгляды Доминика и, что ещё хуже, под оценивающие, язвительные взоры Себастьяна, казалось пыткой. Но отказ вызвал бы ещё больше вопросов. Она надела маску спокойствия — ту самую, которой так мастерски владел её муж, — и спустилась вниз.

Малый зал, освещённый свечами, казался на этот раз не уютным, а театральным, декорацией для разыгрываемой драмы. Герцог уже сидел во главе стола, его профиль в свете пламени был высечен из мрамора — бесстрастный, холодный, нечитаемый. Эвелина заняла своё место напротив. Между ними лежало не просто пространство стола, а целая пропасть молчаливого осуждения и невысказанной тревоги.

И, конечно, пропасть эту с лёгкостью факира перешагнул лорд Себастьян. Он влетел в зал с обычной для него небрежной грацией, уже слегка подвыпивший (вино он, видимо, начал дегустировать ещё в своих покоях), и с ходу нарушил тягостную тишину.

— А-а, семейный круг! Как трогательно! — воскликнул он, занимая место. — И какая, я чувствую, у нас сегодня… насыщенная атмосфера. Пахнет порохом и святой праведностью. Или мне это только кажется?

Его взгляд, полный живого, ненасытного любопытства, скользнул с каменного лица брата на напряжённое лицо Эвелины. Он, конечно, уже всё знал. В замке, где слуги были главными поставщиками новостей, такая история не могла остаться тайной. И Себастьяну, видимо, уже успели нашептать самые сочные детали.

Ужин начался в гробовой тишине, нарушаемой лишь звоном приборов. Даже слуги двигались на цыпочках, чувствуя грозовое напряжение. Себастьян первое время выдерживал паузу, наслаждаясь спектаклем, который разыгрывался без слов. Но его натура не терпела вакуума.

Когда подали основное блюдо, он поднял свой бокал с красным вином, играя светом в хрустале.

— Знаете, — начал он с лёгкой, раздумчивой интонацией, — я всегда восхищался силой характера. Особенно когда она проявляется в самых… неожиданных местах. — Он сделал паузу, глядя прямо на Эвелину. — Возьмите, к примеру, тонкие намёки, искусно брошенные в нужное ухо. Или тихую, но неумолимую волю, способную повернуть вспять целые деловые потоки. Это настоящее искусство. Гораздо более утончённое, чем грубая мужская сила.

Он отхлебнул вина, его глаза весело блестели.

— Поэтому я предлагаю тост, — провозгласил он, поднимая бокал выше. — За женщин! За тех из них, кто предпочитает править миром не с трона, а… из-за угла. Кто орудует не мечом, а пером. Кто побеждает не в открытом бою, а тихой, блестящей интригой. За их ум, их хитрость и их… невероятную дерзость, которая заставляет нас, мужчин, лишь разводить руками в восхищённом недоумении!

Тост висел в воздухе, ядовитый, двусмысленный и совершенно прозрачный. Он славил именно то, за что герцог только что яростно осуждал Эвелину. Он выставлял её тайное вмешательство не как ошибку, а как триумф, как предмет для восхищения. Это был мастерский удар, направленный на то, чтобы ещё сильнее расколоть и без того треснувшие отношения между супругами.

Эвелина почувствовала, как кровь отливает от её лица. Она не подняла бокал. Она смотрела на свою тарелку, чувствуя, как жгучий взгляд мужа прожигает её кожу.

Реакция Доминика была красноречивее любой тирады. Он не шелохнулся. Не поднял глаз. Он медленно, с убийственной сосредоточенностью, разрезал кусок мяса на своей тарелке. Но атмосфера вокруг него сгустилась, стала ледяной и тяжёлой, как перед ударом молнии. Его молчание было громче крика. Оно было наполнено таким презрением и холодной яростью, что даже Себастьян на мгновение смолк, оценивая эффект.

— Что, брат? — наконец нарушил тишину Себастьян, сияя от удовольствия. — Не поддерживаешь тост? А по-моему, это повод для семейной гордости. В нашем доме появилась своя… политик. Жаль только, — он притворно вздохнул, — что сфера влияния пока ограничивается овечьими пастбищами. Но кто знает, куда заведёт такая доблесть в будущем?

Это был уже прямой подстрекательский выпад. Он намекал, что «дерзость» Эвелины может быть направлена и против самого герцога, что она — непредсказуемая сила, которую Доминик не контролирует.

Герцог наконец поднял глаза. Он посмотрел не на брата, а на Эвелину. Его взгляд был пустым и бездонным, как прорубь в зимнем озере. В нём не было уже гнева из кабинета. Было нечто худшее: полное, окончательное отчуждение. Он видел в ней не союзника, не даже ошибшуюся жену. Он видел источник угрозы, которую он не смог вовремя обезвредить. И которую теперь при свете свечей и под аккомпанемент ядовитых тостов выставили на всеобщее обозрение.

— Ужин окончен, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали как удар гонга. Он отодвинул стул и, не взглянув больше ни на кого, вышел из зала.

Себастьян проводил его взглядом, полным торжествующего злорадства, затем обернулся к побледневшей Эвелине.

— Ну что, герцогиня, — прошептал он с фальшивым сочувствием, — похоже, ваша победа несколько омрачила аппетит моего брата. Не переживайте. Холодные люди и едят холодно. А вы… вы просто сияете. Прямо-таки Жанна д’Арк от сельского хозяйства.

Эвелина не ответила. Она встала и, шатаясь, вышла из зала, оставив Себастьяна одного с его вином и удовлетворённой улыбкой. Он добился своего. Трещина, расколовшаяся в кабинете, теперь зияла на виду, превратившись в пропасть. И он, этот легкомысленный, опасный человек, только что усердно поработал ломом, чтобы она стала ещё шире. Напряжение в замке достигло точки кипения, и теперь всё зависело от того, чья воля лопнет первой.