Контракт для герцогини

Глава 21

Их ждало событие сезона — торжественный вечер в Королевской опере в честь открытия новой постановки. Это был не просто светский раут; это был спектакль власти, где каждый присутствующий был одновременно зрителем и актёром на сцене, освещённой тысячами свечей и оценивающими взглядами. Для Доминика и Эвелины это была очередная миссия. Они знали, что здесь будут все: и марионетки вроде Кэлторпа, и те, кто дергал за ниточки. Была вероятность, что в ложе появится и сам кукловод.

Она была одета в тёмно-синее бархатное платье, скромное по крою, но такого глубинного, ночного оттенка, что оно казалось вырезанным из самого неба. Единственным украшением были серьги с сапфирами — его подарок, холодные и ясные, как его взгляд в моменты высшей концентрации. Доминик, в безупречном чёрном фраке, с орденской лентой через плечо, был воплощением аристократической неприступности. Его рука под её локтем была не просто формальностью — это был твёрдый, ориентирующий контакт, их привычный канал связи в бушующем море лиц.

Они занимали свою ложу, когда в зале началось едва уловимое движение, шепоток, прокатившийся по партеру, как лёгкий ветерок перед грозой. В центральную ложу, прямо напротив сцены, вошла группа людей. И среди них был он.

Граф Малькольм Рейс. Не Кэлторп с его расплывшейся жадностью. Не сухой, как мумия, лорд Харгрейв. Это был мужчина лет пятидесяти, но сохранивший военную выправку и опасную, хищную грацию. Его волосы, с проседью у висков, были идеально уложены, лицо — скульптурным и холодным, с пронзительными, бледно-серыми глазами, которые, казалось, видели насквозь. Он был облачён не в пышные одежды, а в строгий, идеально сидящий мундир полковника гвардии (почётная синекура), и на его груди сверкали звёзды орденов, которые говорили не о тщеславии, а о реальной, десятилетиями ковавшейся власти. Он был тем, кого за глаза называли «серым кардиналом» или «железным графом». Человеком, чьё слово в Тайном совете весило больше, чем тирады дюжины парламентариев.

Доминик, сидевший рядом с Эвелиной, не шелохнулся. Но она почувствовала, как его рука, лежавшая на бархате подлокотника, на долю секунды сжалась в кулак, прежде чем снова обрести расслабленность. Он не повернул головы, но всё его внимание, вся энергия, которую она в нём знала, мгновенно сфокусировалась на той ложе.

— Рейс, — произнёс он тихо, так тихо, что только она могла услышать. Это было не представление. Это было опознание цели.

Первый акт прошёл в напряжённом наблюдении. Эвелина под видом восхищения сценой изучала графа. Он редко смотрел на сцену. Его взгляд, холодный и методичный, скользил по залу, останавливаясь на важных персонах, отмечая союзы и размолвки. И несколько раз этот взгляд, острый как шило, задерживался на их ложе. На Доминике. И на ней. В его взгляде не было любопытства. Был анализ. Оценка угрозы.

В антракте, когда все хлынули в фойе, неизбежное произошло. Толпа, словно подчиняясь невидимому течению, раздвинулась, и они оказались лицом к лицу. Вернее, Доминик и Эвелина оказались на пути графа Рейса, который шел в сопровождении маленькой свиты, состоящей из подобострастных Кэлторпа и ещё нескольких знакомых по досье лиц.

— Герцог Блэквуд, — произнёс граф. Его голос был удивительно мягким, бархатистым, но в этой мягкости чувствовалась стальная пружина. — Как давно мы не пересекались. Вы, кажется, избегаете заседаний Совета.

— Граф Рейс, — кивнул Доминик с безупречной, ледяной вежливостью. — Мои интересы лежат в сфере управления собственностью. Политический театр оставляю более амбициозным персонам.

Лёгкая, почти невидимая улыбка тронула губы Рейса.

— Скромность? От вас, герцог, я такого не ожидал. Ваши… финансовые операции говорят о весьма деятельной натуре. — Он сделал микроскопическую паузу, давая ядовитому намёку повиснуть в воздухе. Затем его бледно-серые глаза медленно, с невероятным, унизительным любопытством перешли на Эвелину. — И, конечно же, нельзя не заметить, как преобразилось ваше окружение. Леди Блэквуд, — он склонил голову, и этот поклон был настолько безупречным и настолько лишённым искреннего уважения, что по спине Эвелины пробежали мурашки. — Восхитительны. Я слышал, вы вносите столько… свежести в наше устоявшееся общество.

— Вы слишком добры, граф, — ответила Эвелина, заставив свои губы растянуться в светскую, беззубую улыбку. Она опустила ресницы, изображая смущение, но её ум работал с бешеной скоростью. Его взгляд был не мужским восхищением. Он был взглядом таксидермиста, оценивающего редкий экземпляр перед тем, как застрелить и поместить под стекло.

— О, доброта — роскошь, которую я редко могу себе позволить, — парировал Рейс, и в его голосе зазвучала лёгкая, игривая опасность. — В нашем мире ценится скорее… проницательность. Умение видеть суть вещей под красивой оболочкой. — Его взгляд скользнул с её лица на руку Доминика, всё ещё лежавшую у неё под локтем, и обратно. — Ваш брак, например, многие сочли стремительным. Но я вижу в нём черты тонкого расчёта. Или глубокого чувства? Как сложно бывает отличить одно от другого.

Это была прямая атака. Намёк на их фиктивный контракт, завуалированный под светский комплимент. Доминик не дрогнул.

— Чувства, как и расчёт, граф, — дело личное, — произнёс он ровным, режущим стекло тоном. — И я не привык выставлять их на всеобщее обозрение. В отличие от некоторых политических афер.

Воздух между двумя мужчинами стал ледяным и густым. Кэлторп, стоявший за спиной Рейса, побледнел. Граф же лишь приподнял бровь, словно заинтересовавшись редкой бабочкой, которая осмелилась укупить булавку.

— Остро, герцог. Очень остро. Я ценю ясность позиции. Она позволяет понять, с кем имеешь дело. — Он снова обратился к Эвелине, и его изучение стало ещё более пристальным. — Надеюсь, лондонский климат не слишком суров для вас, леди Блэквуд? Говорят, он может быть… нездоровым для неподготовленных. Особенно для тех, кто слишком глубоко погружается в чужие дела.

Угроза витала в воздухе, прозрачная и смертоносная. Он не просто знал об их расследовании. Он предупреждал. И указывал на неё как на слабое звено.

— Я нахожу климат… стимулирующим, милорд, — ответила Эвелина, поднимая на него ясный, спокойный взгляд. Она позволила себе не опустить глаза. — Он помогает отличить крепкие растения от сорняков.

На лице графа, наконец, промелькнуло что-то похожее на искреннюю эмоцию — мимолётное удивление, смешанное с холодным любопытством. Он явно не ожидал такой твёрдости.

— Превосходно сказано, — прошипел он с одобрением, в котором не было ни капли тепла. — Тогда желаю вам… крепких корней. Чтобы не вырвало первым же штормом. Наслаждайтесь спектаклем.

Он кивнул, столь же безупречно холодно, и двинулся дальше, его свита поплыла за ним, как хвост кометы. Встреча длилась меньше трёх минут, но она изменила всё. Враг вышел из тени. Он был не тщедушным интриганом, а хищником высшей лиги. И его бледно-серые глаза, полные расчётливого интереса, ещё долго будут стоять перед Эвелиной, даже когда опустится занавес и погаснут огни оперы. Они теперь знали его в лицо. И он — их. Игра в прятки была окончена. Начиналась открытая война, где ставкой была уже не только месть, но и их будущее.

Тишина, наступившая после встречи в опере, была обманчивой. Она не была затишьем. Это была тишина змеи, затаившейся в траве перед броском, тишина паука, ткущего свою паутину. И граф Малькольм Рейс оказался мастером обеих этих ролей.

Первые признаки проявились не сразу, но с пугающей методичностью. На третий день после вечера в опере к Доминику явился его давний адвокат, мистер Торн, с озабоченным видом. Дело, которое должно было пройти через суд по опеке как простая формальность — передача небольшого наследства подконтрольному им благотворительному фонду, — внезапно было «задержано для дополнительных проверок». Судья, обычно благосклонный, сослался на «новые указания сверху». Никаких официальных обвинений, просто бумажная волокита, но волокита, исходящая из судебной палаты, где влияние графа Рейса было непререкаемым.

Затем пришло письмо от одного из управляющих северными рудниками. Лицензия на расширение одной из шахт, которая была практически в кармане, внезапно была оспорена «конкурентом» — мелкой, но на удивление наглой компанией, о которой никто раньше не слышал. В документах всплыли ничтожные, надуманные нарушения по технике безопасности, и рассмотрение было отложено на неопределённый срок. Убытки были пока невелики, но сигнал был ясен: ваш бизнес больше не находится под неприкосновенной защитой. Я могу дотянуться до чего угодно.

Лоуренс, чья сеть информаторов была почти столь же обширна, как и у его хозяина, принёс ещё более тревожные новости. Нескольких их мелких, но ключевых союзников — того самого судью, чья жена болтала с Эвелиной, поставщика канцелярских товаров для министерства, который поставлял им копии документов, — начали «прощупывать». К судье явились с ревизией его личных финансов, поставщику внезапно отказали в продлении контракта под надуманным предлогом. Это были не сокрушительные удары. Это были щипки. Намёки: Я знаю, кто ваши люди. И я могу сделать им больно. Просто чтобы вы знали, что это в моей власти.

Но самой неприятной оказалась новая слежка. Она отличалась от неуклюжих попыток Кэлторпа. Людей графа было не опознать. Это не были грубые субъекты в плохо сидящих костюмах. Это был уличный торговец, который слишком долго задерживался у ворот особняка. Это была новая горничная, нанятая в соседний дом и проявляющая странный интерес к тому, кто входит и выходит у Блэквудов. Это был клерк в конторе их банкира, слишком часто поглядывавший в окно, когда их карета подъезжала. Доминик, с его обострённым чутьём на опасность, замечал их первым. Он молча указывал на них Эвелине едва заметным движением глаза: Вон тот. И вон та женщина с зелёной шалью. Видишь?

Они чувствовали себя как в аквариуме, за стеклом которого медленно плавают тени хищных рыб. Давление было неявным, но постоянным. Оно лишало покоя, заставляло вздрагивать от каждого неожиданного звонка, фильтровать каждое слово даже в, казалось бы, безопасных стенах дома.

А параллельно с этим начала раскручиваться и другая, более тонкая машина. Граф Рейс обратил своё пристальное внимание на Эвелину. Если к Доминику он применял тактику мелких деловых уколов, то здесь работа велась в тиши архивов и в шепоте светских гостиных.

Сначала Эвелина получила письмо от дальней, почти забытой родственницы из провинции, которую она не видела лет десять. Письмо было слащавым и полным «беспокойства»: родственница слышала «тревожные слухи» о её жизни в Лондоне, о её «слишком активном» участии в делах герцога, и предлагала «спасительный визит» в деревню, чтобы «отдохнуть от дурного влияния». Это было слишком нарочито, чтобы быть искренним. Кто-то навел эту даму на мысль, что Эвелина в беде, и подсказал, как «помочь».

Затем, во время визита в библиотеку, к ней подошёл пожилой, респектабельного вида господин, представившийся историком, изучающим генеалогию знатных семей. Он задал несколько странно конкретных вопросов о её деде по материнской линии, который, как якобы выяснилось, имел какие-то давние, сомнительные деловые связи в Ост-Индии. Вопросы были заданы с извиняющейся улыбкой, но цель была прозрачна: попытаться найти пятно на её фамильной чести, какую-нибудь старую, забытую историю, которую можно было бы раздуть.

Даже её благотворительность не осталась без внимания. Священник, через которого она вела дела, как-то осторожно спросил, не испытывает ли она давления «со стороны». Он смущённо рассказал, что к нему приходил какой-то господин из «благотворительного общества», интересовавшийся, откуда у леди Блэквуд такие щедрые средства и не связаны ли они «с определёнными коммерческими интересами её супруга». Попытка была ясна: представить её помощь бедным не как доброе дело, а как способ отмывания денег или создания себе дешёвой популярности.

Каждый такой эпизод в отдельности был пустяком. Но вместе они складывались в картину методичного, всестороннего давления. Граф Рейс не просто наблюдал. Он зондировал. Искал слабые места. В их делах. В их союзниках. И особенно — в её прошлом, в её репутации, в её психологии. Он пытался понять, что за женщина стоит рядом с Домиником. Где её уязвимость? Гордость? Страх? Чувство вины перед родными? Что можно использовать как рычаг?

Вечерами, в своём кабинете, Доминик и Эвелина складывали эти пазлы вместе. На карте их врагов теперь чётко горело имя «Рейс», и от него тянулись щупальца ко всем этим мелким, досадным происшествиям.

— Он демонстрирует силу, — говорил Доминик мрачно, в очередной раз откладывая донесение о новой проволочке с документами. — Показывает, что может влиять на суды, на бизнес, на людей вокруг нас. Он не наносит смертельного удара. Он давит. Мелко, но постоянно. Чтобы мы знали, что он здесь. Что он контролирует ситуацию.

— И он изучает меня, — тихо добавляла Эвелина, чувствуя себя объектом враждебного, холодного эксперимента. — Как насекомое под лупой.

Доминик подходил к ней, брал её за руки. Его прикосновение было твёрдым, якорным.

— Он хочет найти слабость. Чтобы потом нанести удар в самое уязвимое место. Но он ошибается. — В его глазах горел знакомый стальной огонь. — Он видит в тебе мою слабость. А ты — моя сила. И мы докажем ему это. Мы заставим его жалеть, что он вообще обратил на тебя внимание.

Но пока что щупальца внимания сжимались вокруг них всё туже. Воздух был наполнен скрытым напряжением, ощущением, что каждый шаг, каждое слово отслеживаются и анализируются. Они были под прицелом самого опасного человека в королевстве. И граф Рейс только начинал свою игру.

Случай представился на ужине у маркизы Лэнгфорд, известной своим салоном, где собирались не столько для развлечений, сколько для негромких, значимых бесед в узком, избранном кругу. Вечеринка была небольшой, атмосфера — камерной и нарочито интеллектуальной. Эвелина, следуя своей роли, вела беседу с хозяйкой о новой книге по ботанике, чувствуя на себе тяжёлый, неотступный взгляд. Она знала, что он здесь. Граф Рейс прибыл позже всех, без свиты, и занял место за столом напротив, через двоих гостей. Он почти не участвовал в общем разговоре, лишь изредка вставляя лаконичные, всегда попадающие в точку реплики, которые заставляли умолкнуть спорщиков. Его внимание, однако, было приковано к ней.

После ужина, когда общество переместилось в гостиную для кофе и ликёров, маркиза Лэнгфорд, увлечённая спором о сортах чая с одним из гостей, на минуту отошла. Эвелина осталась одна у высокого окна, выходящего в ночной сад. Она как раз размышляла, как бы неприметно подслушать разговор двух чиновников у камина, когда рядом возникла тень.

— Надеюсь, вы не находите вечер чересчур утомительным, леди Блэквуд? — раздался тот самый бархатистый, полный скрытой стали голос. — Интеллектуальные собрания требуют особой выносливости. Особенно когда играешь не одну, а сразу несколько ролей.

Эвелина медленно повернулась. Граф Рейс стоял в двух шагах, держа в руке недопитый бокал бренди. Его бледно-серые глаза в свете канделябров казались почти прозрачными, лишёнными души, но не ума.

— Граф Рейс, — кивнула она с вежливой холодностью. — Напротив. Искренний интерес к предмету беседы никогда не утомляет.

— О, искренность… — он произнёс это слово с лёгкой, почти мечтательной интонацией, делая маленький глоток. — Редкая и драгоценная валюта в наших кругах. Её так часто подделывают. Иногда с таким мастерством, что даже опытный глаз может ошибиться. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Ваш брак, например. Многие восхищаются его… стремительностью. И последующим, столь явным укреплением положения герцога. В делах. И даже, как мне показалось, в личном плане. Вы проделали феноменальную работу.

Он смотрел на неё без улыбки, с тем же изучающим интересом, с каким разглядывал бы сложный механизм.

— Я не понимаю, к чему вы, граф, — ответила Эвелина, заставляя голос звучать ровно, хотя сердце у неё заколотилось. Он заговорил об их браке. Прямо.

— К пониманию, моя дорогая, — мягко парировал он, делая шаг ближе, но не нарушая дистанции, достаточной для приличий. — К пониманию мотивов. Ведь когда столь прагматичный человек, как герцог Блэквуд, совершает столь романтичный, на первый взгляд, поступок… ум невольно ищет расчёт. Или глубоко скрытую причину. Как, например, желание обрести не просто жену, а… союзника в определённой, давней войне. Войне, которая, увы, уже унесла одну невинную жизнь.

Он произнёс последнюю фразу почти шёпотом, но каждое слово ударило по ней, как молот. Он не просто намекал на договорной брак. Он вёл её прямо к Изабелле.

— Моя свекровь умерла давно, граф, — сказала Эвелина, делая вид, что не понимает намёка. — Это печально, но едва ли связано с нашим союзом.

Граф Рейс покачал головой с видом печального учителя, которому приходится объяснять очевидное упрямому ученику.

— Я говорю не о матери, а о сестре. Леди Изабелле. Прелестное, хрупкое создание. Её трагическая кончина оставила глубокий… шрам в душе вашего супруга. Шрам, который, как мне кажется, и определяет все его последующие действия. Даже брак. — Он пристально посмотрел на неё. — Он рассказывал вам обстоятельства? Все обстоятельства?

В его голосе прозвучала лёгкая, ядовитая нотка сомнения.

— Я знаю о его потере, — осторожно ответила Эвелина. — Это личное горе.

— Горе, которое он превратил в одержимость, — поправил её граф. Его голос потерял бархатистость, став острым и холодным, как хирургический скальпель. — Одержимость местью. И в этой игре вы, моя дорогая, занимаете очень интересную позицию. Вы искренне верите, что являетесь его партнёром? Его доверенным лицом? Или… — он сделал театральную паузу, — или вам отведена роль гораздо более утилитарная? Красивая, умная, полезная пешка, которую двигают по доске, чтобы достичь конечной цели — расплаты за сестру? Пешка, которой, возможно, даже не раскрыли все правила игры и все риски.

Он смотрел на её лицо, выискивая малейшую трещину в её уверенности.

— Вы думаете, он делится с вами всем? Всей правдой о том, что случилось той ночью? Обо всех… тёмных деталях, которые всплыли в ходе его собственного расследования? О связях, которые уходят так высоко, что даже его титул может оказаться недостаточной защитой? — Его голос стал убедительно-сочувствующим. — Или он просто использует ваш доступ, ваш ум, вашу репутацию, чтобы подобраться ближе к своей цели, не думая о том, что будет с вами, когда эта цель будет достигнута? Когда месть свершится, и его демоны будут, наконец, усыплены… что останется для вас? Пешка, выполнившая свою задачу, часто оказывается сброшенной с доски.

Каждое его слово было отравленной иглой, искусно вонзаемой в самые уязвимые места: её страх быть использованной, её сомнения в том, что Доминик открылся ей полностью, её осознание опасности, которая исходила от таких людей, как сам Рейс. Он рисовал картину, в которой она была не соратницей, а слепым орудием в руках одержимого мстителя, которое после победы будет брошено на произвол судьбы.

Эвелина стояла, чувствуя, как холод разливается по жилам, но не от страха, а от ярости. Ярости на эту манипуляцию, на эту попытку расколоть то, что они строили с таким трудом. Она взяла себя в руки. Она вспомнила глаза Доминика, когда он говорил о ней как о своей силе. Вспомнила его признания в темноте, его молчаливую опору.

Она подняла подбородок и встретилась взглядом с графом. Её глаза, которые секунду назад он, вероятно, надеялся увидеть полными сомнений, теперь горели холодным, чистым пламенем.

— Вы ошибаетесь, граф, — сказала она тихо, но так чётко, что каждое слово прозвучало как удар колокола. — Я знаю, с кем связала свою жизнь. Знаю о его боли, о его мести и о его чести. И я знаю разницу между пешкой и королевой. Пешку двигают другие. Королева выбирает свой путь сама и идёт по нему плечом к плечу со своим королём. Спасибо за беспокойство, но моё место на доске мне вполне понятно. И я не собираюсь его покидать. Теперь извините, меня ждёт супруг.

Она не стала ждать его ответа. Развернулась и пошла через гостиную к Доминику, который уже следил за ними напряжённым взглядом из-за спин кресла. Она шла, чувствуя на своей спине ледяной, оценивающий взгляд графа Рейса. Он не добился своего. Он не посеял сомнение. Но он показал свои карты. Он видел в ней ключ. И это делало её главной мишенью в его следующем ходе. Сомнения он посеять не сумел. Но расчёт его был теперь ясен как день: чтобы сломить герцога, нужно уничтожить её. Или заставить его думать, что она уничтожена.

Кабинет графа Малькольма Рейса в его лондонской резиденции не походил на рабочий кабинет. Это была скорее келья стратега или лаборатория алхимика власти. Стены, обшитые тёмным дубом, были уставлены не книгами в роскошных переплётах, а аккуратными рядами папок, каждая со своей биркой и кодом. Большой стол был завален не беспорядком бумаг, а чёткими стопками донесений, карт, финансовых отчётов. Воздух пахл старым пергаментом, сухими чернилами и холодным, безэмоциональным расчётом. Здесь не было места чувствам. Здесь рождались решения.

Сам граф стоял у высокого окна, затянутого тяжёлым бархатом, и смотрел в ночной город. Его лицо в отражении стекла было спокойным, почти отстранённым, но бледно-серые глаза, лишённые сейчас какого-либо выраженного цвета, были сосредоточены на внутренней картине, которую он выстраивал. Перед ним, чуть позади, в почтительной, но не раболепной позе, стояли двое. Один — сухопарый, с лицом бухгалтера и взглядом палача, его личный управляющий теневыми финансами, мистер Прайс. Другой — коренастый, молчаливый мужчина с обыкновенным, легко забывающимся лицом; человек, известный в определённых кругах только как «Смотритель», отвечавший за сбор информации и, при необходимости, за её радикальное «применение».

— Ваши впечатления, Прайс? — спросил граф, не оборачиваясь. Его голос был ровным, лишённым интонации.

Управляющий слегка кашлянул.

— Наши точечные воздействия сработали как диагностика, милорд. Герцог реагирует. Не паникой, что было бы глупо, а усилением защитных мер. Он переводит активы, укрепляет контракты с теми, кто ещё сохраняет лояльность. Он строит крепость. Классическая оборонительная тактика. Очень грамотная. Но… затратная. И требующая времени, которого у него, возможно, нет.

— А его… супруга? — граф произнёс это слово с едва уловимой заминкой, будто пробуя его на вкус.

— Леди Блэквуд, — вступил в разговор Смотритель. Его голос был глуховатым, безликим. — Объект сложный. Светские источники говорят о её растущем влиянии в узких кругах. Она не просто слушает. Она анализирует. Делает выводы. Её благотворительные инициативы, которые мы пытались представить как прикрытие, оказались на удивление чистыми и эффективными. Она пользуется уважением среди прислуги и мелких торговцев. Компромата в прошлом найти не удалось — провинциальное дворянство, скучное и респектабельное. Попытка дискредитации через слухи о её роли в делах герцога… встретила неожиданное сопротивление. Она сама парировала их с таким достоинством, что они начали работать на неё, создавая образ умной и преданной партнёрши.

Граф медленно кивнул, как будто получая подтверждение своим догадкам.

— И наша… личная беседа? — он наконец обернулся, и его взгляд упал на Смотрителя.

Тот почти невидимо пожал плечами.

— Неудачна. Она не поддалась на провокацию. Более того, ответила с вызовом. Не испуганная девица. Не честолюбивая интриганка. Она… верит. В него. В их общее дело. Это делает её опасной. И, что важнее, делает её ключом.

Слово «ключ» повисло в тихом воздухе кабинета. Граф оторвался от окна и медленно прошелся к столу. Он положил кончики длинных, тонких пальцев на полированную столешницу.

— Именно так, — произнёс он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала нота ледяного удовлетворения, почти восхищения. — Мы потратили месяцы, пытаясь найти брешь в его финансовой броне, слабое звено в его сети влияния. И мы нашли. Но это не цифры в отчёте и не подкупленный клерк. Это — она.

Он поднял глаза, и теперь в них горел холодный, аналитический огонь.

— «Лорд Без Сердца». Великолепный титул. Идеальная защита. Человек, который, казалось, не оставил в своей душе ничего, кроме жажды мести. Он был неуязвим, потому что ему было нечего терять, кроме отвлечённой идеи справедливости за сестру. Но теперь… — Граф позволил себе тонкую, безгубую улыбку. — Теперь у него есть она. И это меняет всё. Он больше не просто мститель. Он мужчина, который боится потерять. Страх — это слабость. Самая древняя и самая мощная.

Он обвёл взглядом своих подчинённых.

— Наши прежние тактики были верны, но недостаточны. Мы демонстрировали силу, дразнили, зондировали. Теперь мы знаем точку приложения давления. Атаковать его напрямую — значит вступать в затяжную, грязную войну, исход которой неясен. Он богат, умен, и у него, как выясняется, железные нервы. Но у каждого человека есть ахиллесова пята. Его пята — его чувства к этой женщине. Чувства, которые он, дурак, позволил себе развить.

Он сделал паузу, собирая мысли в безупречную, смертоносную стратегию.

— Мы меняем цель. С этого момента все наши усилия сосредотачиваются на леди Блэквуд. Не для того, чтобы убить её — это было бы слишком просто и разозлило бы его до безумия, сделало бы непредсказуемым. Нет. Наша задача — оторвать её от него. Сломать ту связь, что делает его сильным. Мы сделаем это тремя путями.

Он поднял палец.

— Первое: дискредитация. Но не грубая. Изящная. Нужно создать ситуацию, где её репутация будет запятнана не слухами, а якобы неопровержимыми фактами. Подбросить улики, сфабриковать свидетелей, которые поставят под сомнение её моральный облик или, что ещё лучше, её лояльность мужу. Чтобы даже он, в глубине души, начал сомневаться. Чтобы этот их «идеальный союз» дал трещину изнутри.

Второй палец.

— Второе: изоляция. Нужно отрезать её от источников силы. Обесценить её вклад. Пусть её благотворительность столкнётся с непреодолимыми препятствиями по нашей вине. Пусть её светские связи оборвутся из-за скандалов, которые мы же и инсценируем. Пусть она почувствует себя одинокой, бесполезной, бременем для него. Чтобы она сама начала отдаляться, думая, что защищает его.

Третий палец встал с особой, холодной решимостью.

— И третье, крайняя мера: физическое устранение из игры. Не убийство. Похищение. Исчезновение. Чтобы он не знал, жива она или мертва. Чтобы он месяцами метался в бесплодных поисках, истощая ресурсы, теряя рассудок от неизвестности и чувства вины. Чтобы мы могли диктовать ему условия в обмен на намёк на её безопасность. Чтобы сломать его не как врага, а как человека.

Граф опустил руку. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем массивных напольных часов.

— Она — его сердце, которое он глупец выставил наружу, — заключил граф, и его голос стал тише, но от этого не менее страшным. — Мы не станем бить в броню. Мы пронзим это сердце. И когда он, «Лорд Без Сердца», впервые за много лет закричит от настоящей, живой боли… тогда он станет сговорчивым. Тогда он отдаст всё, что у него есть, включая своё молчание и своё поражение. Включая память о сестре. Всё, лишь бы вернуть то, что он, как ему кажется, любит.

Он кивнул своим людям.

— Разработайте планы по всем трём направлениям. Я хочу видеть варианты через неделю. Действуйте тихо. Точечно. И помните: наша цель теперь не герцог. Наша цель — его слабость. Его уязвимость. Его жена. С этого момента война становится личной для него. И в этом — его поражение.

Мистер Прайс и Смотритель молча поклонились и вышли, растворившись в тёмных коридорах особняка. Граф Рейс снова остался один. Он подошёл к окну, глядя на огни Лондона, и в его бледных глазах отразилось холодное, безжалостное удовлетворение. Он нащупал пульс врага. И этот пульс бился в груди молодой женщины с ясным взглядом и твёрдой волей. Теперь оставалось только нажать.