Контракт для герцогини

Глава 24

Путь назад в Лондон был похож на путешествие по дну океана — в темноте, под чудовищным давлением, в полной, оглушающей тишине. Его оставили в лесу, в карете с разбитым окном и связанными охранниками, которые пришли в себя раньше него. Слова главаря звенели в его ушах, как похоронный колокол: «У вас есть три дня». Но это не были три дня на раздумья. Это были три дня на медленное удушение, на то, чтобы осознать всю глубину поражения, на мучительные попытки что-то предпринять, зная, что каждое его движение отслеживается.

Их отвезли в город те, кого он считал своими людьми, но в глазах которых он теперь читал не только преданность, но и немой ужас за собственную жизнь. Особняк Блэквуд, всегда бывший для него крепостью, теперь казался великолепной гробницей. Он вошёл в прихожую, и пустота, которая встретила его, была громче любого взрыва. Не было её лёгких шагов на лестнице, не слышно было её голоса, обсуждающего с Лоуренсом меню. Воздух был мёртв. Он стоял посреди мраморного холла, покрытый пылью дороги, с рассечённой бровью и пустотой в груди, куда, казалось, провалилось всё: ярость, расчёт, сама воля к жизни.

Лоуренс, бледный как полотно, уже знал. В его сети просочились слухи, а может, кто-то из уцелевших успел послать весточку. Старый секретарь не задавал вопросов. Он просто подошёл, и в его глазах стояла такая скорбь и такое понимание, что Доминик, к своему собственному ужасу, почувствовал, как в горле встаёт ком. Он отвернулся, не в силах вынести этот взгляд.

Его отвели в кабинет. Кто-то принёс воды, бренди. Он отпихнул бокал. Алкоголь не мог заткнуть ту дыру, что зияла внутри. Он сел за свой стол, уставившись в пустоту. Где она сейчас? В тёмном погребе? В качающейся на волнах барже? Жива ли? Боится ли? Думает ли о нём с упрёком за то, что позволил ей поехать? Мысль о её страхе была для него больнее всех ударов дубинкой.

Он попытался думать как стратег. Нужно было мобилизовать все ресурсы. Всю сеть. Но с кем говорить? Кому доверять? Себастьян? Его странное, избегающее поведение последних дней теперь складывалось в ужасающую картину возможного предательства. Свои же люди? Но как узнать, кто из них не куплен Рейсом? Граф продемонстрировал, что знает его тайные убежища. Значит, утечка была на самом высоком уровне, там, где знали о Нортвуде.

Он был в осаде в собственном доме. И враг держал в заложниках не крепостную стену, а самое его сердце.

Прошло несколько часов. Он сидел в темноте, не зажигая ламп. По его приказу Лоуренс принёс все досье на Рейса, все финансовые выкладки, все улики, которые они собирали годами. Он смотрел на эти бумаги, и они казались ему теперь бесполезным хламом. Что толку в доказательствах, если их нельзя предъявить? Рейс контролировал суды, влиял на министров, его щупальца были везде. Публичное обвинение без железной, абсолютной поддержки сверху превратилось бы в фарс и привело бы к немедленной расправе над Эвелиной.

Безнадёжность, густая и липкая, пыталась захлестнуть его. Он проиграл. Он должен был сдаться. Распустить сеть. Отозвать обвинения. Молить о её возвращении. И тогда… тогда он, возможно, получил бы её назад. Но какой ценой? Ценой торжества убийцы его сестры. Ценой вечного страха, что в любой момент Рейс снова нажмёт на этот рычаг. Ценой его собственного уничтожения как человека чести. Он смотрел на портрет Изабеллы, висевший в тени. Он не смог защитить её. И теперь не мог защитить Эвелину.

Но тут, в самой глубине отчаяния, вспыхнула искра. Не надежды. Безумия. Если ты не можешь играть по правилам врага… нужно сжечь игровое поле. Если ты не можешь победить его в его системе… нужно призвать силу, которая стоит над любой системой. Силу, перед которой даже граф Рейс с его влиянием в Тайном совете был всего лишь подданным.

Король.

Идея была настолько безумной, настолько отчаянной, что на мгновение даже вывела его из оцепенения. Обратиться к королю? Раскрыть всё? Это было всё равно что поднести зажжённый факел к пороховому погребу, в котором ты сам же и сидишь. Он рисковал всем: своим положением, своим титулом, свободой (самовольная слежка, подкуп чиновников, создание частной шпионской сети — всё это было далеко не законным). Он рисковал тем, что король сочтёт его опасным смутьяном или, того хуже, сумасшедшим, и предаст его суду. А Рейс тем временем уничтожит Эвелину.

Но что было альтернативой? Медленная капитуляция. Пожизненное рабство. И вечный страх за неё.

Он встал. Его тело ныло, но боль эта была теперь ничто, фон. Он подошёл к потайному сейфу, встроенному в стену за картиной. Открыл его. Там, среди прочих документов, лежал небольшой пергамент с королевской печатью — жалованная грамота его прадеду, дававшая дому Блэквуд право на личную аудиенцию у монарха без предварительного прошения и вне очереди, в случае крайней нужды рода. Этим правом не пользовались больше ста лет. Оно было реликвией, почти мифом.

Он взял его. Пергамент был тяжёлым в его руках. Он подошёл к столу, взял лист самой лучшей, тончайшей бумаги с фамильным водяным знаком. Взял перо. И написал одно-единственное слово. Не «помогите». Не «спасите». Не перечень преступлений. Только её имя, выведенное его твёрдым, ясным почерком, будто врезанное в бумагу:

ЭВЕЛИНА

Он сложил лист, запечатал его своим перстнем с гербом — не сургучом, а оттиском в воске. Вложил его вместе с королевской грамотой в толстый конверт из плотной кожи.

Позвал Лоуренса.

— Эту депешу, — его голос звучал хрипло, но с новой, стальной решимостью, — нужно доставить во дворец. Лично в руки лорду-камергеру. Только ему. Ссылаясь на это право, — он указал на грамоту. — И сказать, что герцог Блэквуд умоляет о немедленной аудиенции по делу жизни и смерти рода. Не страны. Рода.

Лоуренс взял конверт, его пальцы дрожали. Он понимал значимость жеста. Это был прыжок в бездну.

— Ваша светлость… вы уверены? Это…

— Это единственный ход, который у меня остался, — перебил его Доминик. — Или король нас спасёт, или нас уничтожит окончательно. Но я больше не буду играть в кошки-мышки с этим тщедушным пауком. Он хочет войны? Он получит войну. Но на том поле, где я вызову на дуэль не его, а саму систему, которую он сжёг. Теперь иди. И пусть никто не знает, куда и зачем ты поехал.

Лоуренс кивнул и бесшумно вышел.

Доминик остался один. Он подошёл к окну, глядя на сад, где они с Эвелиной иногда гуляли по утрам. Он поставил на кон всё. Свою честь, свою свободу, своё будущее. Но всё это было прахом без неё. Это был безумный риск. Абсолютный и безрассудный. Но в этой безумной ставке была последняя, отчаянная надежда. Он послал королю не доказательство. Он послал ему крик своей души, зашифрованный в одном имени. Поймёт ли монарх? Откликнется ли? Или этот клочок бумаги с её именем станет его собственным смертным приговором?

Он не знал. Он только знал, что больше не может ждать. Три дня? У него не было и трёх часов. Каждая минута промедления была пыткой. И если ему суждено было сгореть, то он сгорит ярко, пытаясь вытащить её из тьмы, даже если для этого придётся призвать на помощь само солнце.

Ожидание было хуже любого допроса. Доминика провели не в парадные залы, а через лабиринт служебных коридоров, в маленькую, аскетичную приёмную, лишённую каких-либо украшений. Там он просидел один больше часа. Каждая секунда была пыткой. Его разум рисовал чудовищные картины, но он подавлял их железной волей. Он не мог позволить себе роскоши паники сейчас. Каждая мысль, каждое слово должны были быть подчинены одной цели.

Наконец, дверь открыл не лакей, а человек в простой, но безукоризненной форме офицера королевской гвардии.

— Его Величество примет вас. Один. Без документов.

Доминик встал, оставив на столе толстую папку с копиями доказательств. Он шёл за гвардейцем по безмолвным, пустым коридорам, ведущим в самое сердце власти. Их привели не в тронный зал для официальных приёмов, а в кабинет короля — длинную, высокую комнату, заставленную книжными шкафами и картами. У большого стола у окна, спиной к свету, сидел монарх.

Он не был похож на парадные портреты. Король выглядел усталым, даже измождённым. Его лицо, обрамлённое седеющими бакенбардами, было испещрено морщинами забот, а не лет. Но глаза… глаза были живыми, пронзительными и невероятно утомлёнными. Они изучали Доминика с холодным, безразличным любопытством, с каким изучают неожиданно прервавшую доклад муху.

Гвардеец бесшумно удалился, закрыв дверь. Они остались одни. Монарх не предложил сесть. Не поприветствовал. Он просто ждал.

Доминик не стал кланяться с обычной церемониальностью. Он сделал короткий, резкий поклон головой, как солдат перед командиром.

— Ваше Величество. Благодарю за аудиенцию.

— Герцог Блэквуд, — голос короля был сухим, без интонации. — Вы потребовали встречи по праву, которым не пользовались столетие. Вы прислали мне письмо с одним словом. Объяснитесь. И имейте в виду, что моё время дорого, а терпение — не безгранично.

Это был его момент. Последний выстрел из последнего орудия. Доминик сбросил все маски. Не было больше «Лорда Без Сердца», холодного аристократа, расчётливого стратега. Перед королём стоял человек, израненный, загнанный в угол, но не сломленный. Его доклад был не оправданием, не просьбой о помощи. Это был отчёт командира, сдавшего позиции, но предупреждающего о масштабном вражеском наступлении.

— Ваше Величество, в течение последних семи лет я вёл необъявленную войну против коррупционной сети, опутавшей высшие эшелоны вашего правительства, — начал он, и его голос звучал низко, ровно, но каждая фраза была отчеканена из стали. — Целью моей мести была смерть моей сестры, леди Изабеллы Блэквуд. Её гибель не была несчастным случаем. Она была убита по приказу лорда Кэлторпа, чтобы замять скандал с растратами. Это установленный факт. Но Кэлторп был лишь исполнителем.

Он делал паузы, давая словам осесть. Король не шевелился, лишь его пальцы слегка постукивали по столешнице.

— Моё расследование вывело меня на человека, который покрывал Кэлторпа, финансировал его тёмные дела и получал с них львиную долю доходов. Это граф Малькольм Рейс. Член вашего Тайного совета. С помощью подставных компаний, взяток и шантажа он создал финансовую паутину, через которую отмываются казённые деньги, продаются государственные контракты и устраняются неугодные. У меня есть доказательства переводов, поддельных отчётностей, свидетельские показания.

Он выложил на стол не папку, а то, что держал в памяти. Назвал даты, суммы, имена покойных или исчезнувших свидетелей, номера счетов в иностранных банках. Он говорил не как обвинитель, истекающий ядом, а как бухгалтер, констатирующий чудовищный дефицит чести и закона.

— Три дня назад, понимая, что я близок к разоблачению, граф Рейс пошёл на открытый шаг. Используя информацию, добытую через… уязвимость в моём ближайшем окружении, — он с трудом выговорил это, не называя имени Себастьяна, — он заманил меня и мою супругу, леди Эвелину Блэквуд, в ловушку в моём же охотничьем домике в Нортвуде. Моих людей нейтрализовали. Мою жену, — его голос на миг дрогнул, но он взял себя в руки, — мою жену силой похитили. Мне был поставлен ультиматум: прекратить расследование, снять все обвинения с подставной фигуры — лорда Харгрейва — и распустить мою сеть информаторов. Взамен пообещали сохранить ей жизнь. Пока.

Он замолчал, переводя дыхание. Он выложил всё. Раскрыл свою тайную, незаконную деятельность. Признался в создании частной шпионской сети. В слежке за высокопоставленными лицами. Во всём, за что его могли лишить титула, состояния и свободы. Риск был тотальным. Но он смотрел на короля, не отводя глаз, и в его взгляде не было ни страха, ни вызова. Была лишь голая, невыносимая правда и требование справедливости, обращённое к последней инстанции в королевстве.

— Я понимаю, что мои методы выходят за рамки закона, Ваше Величество. Я готов нести за это ответственность. Но прежде чем вы вынесете мне приговор, взгляните на суть. Человек, пользующийся вашим доверием в Тайном совете, — убийца, коррупционер и похититель. Он считает себя выше закона. Настолько выше, что посягнул на членов высшей аристократии, чтобы заставить их молчать. Он не остановится. Сегодня это — я. Завтра это может быть любой, кто встанет на его пути или просто покажется ему опасным. Он — раковая опухоль в самом теле вашего государства. А моя жена… — он снова сделал паузу, сжав челюсти, — моя жена — заложница в этой войне, которую я начал из-за личной мести, но которая переросла в нечто большее. Я прошу не о пощаде для себя. Я прошу о спасении невиновной женщины и о том, чтобы вы увидели врага, притаившегося в вашей же тени.

Он закончил. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем массивных часов. Он стоял по стойке смирно, отдав свою судьбу, судьбу Эвелины и итог многолетней борьбы на суд одного человека. Теперь всё зависело от того, что король увидел в его докладе: мятежного вассала, опасного самозванца… или последнюю надежду на очищение своих же рядов.

Молчание после его речи было густым, тяжёлым, наполненным невысказанным громом. Король не двигался. Его усталое лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине глаз, тех самых, что видели заговоры и предательства десятилетиями, что-то изменилось. Исчезло первоначальное холодное раздражение. Появилось нечто иное — сосредоточенная, хищная внимательность.

Он не спешил. Медленно откинулся в кресле, сложив пальцы перед собой.

— Семь лет, — произнёс он наконец. Его голос по-прежнему был сух, но теперь в нём появилась отточенная, скальпельная резкость. — Семь лет вы вели частную войну на территории моего королевства. Создали шпионскую сеть. Подкупали чиновников. Собирали компромат. Без моего ведома. Без санкции Тайного совета. Вы понимаете, что одно только это — основание для обвинения в государственной измене, герцог?

Это был не упрёк, а констатация. Проверка. Доминик не опустил глаз.

— Понимаю, Ваше Величество. Но официальные каналы были для меня закрыты. Люди, которым я мог бы довериться, были либо куплены, либо запуганы Рейсом. Моя сестра не получила правосудия через закон. Закон был обращён против неё.

— И вы решили стать законом сами, — резко парировал король. — Опасная претензия. И где доказательства ваших громких заявлений? Имена свидетелей? Оригиналы документов?

— Свидетели либо мертвы, либо исчезли по приказу Рейса, — ответил Доминик, и в его голосе впервые прорвалась сдержанная ярость. — Документы, которые у меня были, могли быть уничтожены в Нортвуде. Но следы остаются. Проверьте счета «Ост-Индской торгово-снабженческой компании» в Ливерпульском банке. Проследите цепочку переводов через контору ростовщика Голдсмита в Лондоне. Запросите отчётность по колониальному фонду под патронажем лорда Харгрейва за последние пять лет. Вы увидите одинаковые суммы, уходящие в одни и те же офшорные фирмы на континенте. Финансовая схема как отпечаток пальца. Она не исчезает.

Король внимательно слушал, его пальцы перестали постукивать.

— Вы утверждаете, что граф Рейс организовал похищение вашей жены. На каком основании? У вас есть хоть один свидетель, который видел его людей? Письмо с угрозами с его подписью?

— Нет, — честно признал Доминик. — Его люди — профессионалы. Они не оставляют следов. Основание — логика. Кому выгодно остановить моё расследование именно сейчас? Кто обладает властью, чтобы нейтрализовать мою охрану и знать о тайном убежище? Только тот, кто стоит во главе той самой сети, которую я раскрывал. Рейс предупреждал меня раньше. Через мелкие пакости, давление на союзников. Это его почерк. Он действует из тени, но всегда оставляет понять, кто хозяин положения.

Король поднялся из-за стола и медленно прошелся к окну, глядя на дворцовый сад. Его спина, прямая и узкая в простом сюртуке, была напряжена.

— Допустим, я поверю вам на слово. Допустим, Рейс действительно гнилой фрукт. Почему я должен рисковать скандалом в самом Тайном совете, обвинением одного из самых влиятельных людей королевства, основываясь на словах другого аристократа, который семь лет водил меня за нос со своей тайной войной? Что мешает мне просто арестовать вас за самоуправство и забыть об этой истории? — Он обернулся, и его взгляд был теперь острым, как игла. — Успокойте мои сомнения, герцог. Дайте мне причину, почему ваша правда важнее стабильности, которую олицетворяет граф Рейс, как бы гнил он ни был внутри.

Это был самый главный вопрос. Вопрос не о мести, не о справедливости для Изабеллы или Эвелины. Вопрос о балансе власти, об угрозе трону. Доминик понял это. Он сделал шаг вперёд, и его голос стал тише, но от этого не менее весомым.

— Потому что стабильность, которую он олицетворяет, — ложная, Ваше Величество. Это стабильность гниющего дерева, которое выглядит крепким, пока на него не опереться всем весом. Он не лоялен вам. Он лоялен только своей жажде власти и богатства. Он уже посягнул на неприкосновенность пэра королевства. Он похитил леди Блэквуд не где-нибудь, а на моей земле, демонстративно, чтобы показать, что для него нет священных границ. Если сегодня он может сделать это с герцогом Блэквудом, завтра он может решить, что кто-то из ваших ближайших родственников… слишком много знает или слишком мешает. Он — не слуга короны. Он — паразит, который считает корону своей кормушкой. И чем дольше он остаётся в тени, тем сильнее он становится и тем опаснее будет его падение для всего здания государства. Я предлагаю вам не скандал, а хирургическую операцию. Удалить опухоль, пока она не метастазировала.

Он выдохнул и добавил, уже почти шёпотом, срывающимся от нахлынувшей боли, которую он больше не мог скрыть:

— И потому что… потому что там, в темноте, ждёт женщина, которая не сделала ничего, кроме того, что стала моей женой и поверила в моё дело. Она не пешка в политике. Она живой человек. И её жизнь, её страх сейчас — это цена вашего решения. Я не прошу за себя. Я умоляю за неё. Как монарх, как глава этого государства, вы несёте ответственность и за её безопасность. Рейс перешёл черту, посягнув на то, что под вашей защитой. На одного из ваших вассалов и его семью. Если это сойдёт ему с рук, то какой будет следующий шаг? Кто будет чувствовать себя в безопасности?

Король смотрел на него долго, очень долго. Он видел перед собой не холодного, расчётливого интригана. Он видел человека, доведённого до крайней черты. Видел боль от потери сестры, превратившуюся в холодную ярость. Видел отчаянную, животную тревогу за любимую женщину. Видел гордость, принесённую в жертву, и готовность принять любое наказание, лишь бы спасти её. Это была не игра за власть. Это была исповедь.

Наконец, король медленно кивнул, как будто про себя что-то решив.

— Вы ставите меня в безвыходное положение, Блэквуд, — сказал он, и в его голосе не было уже ни гнева, ни подозрения. Была лишь усталая тяжесть власти. — Вы приходите ко мне с незаконно добытыми уликами, с признанием в преступлениях, и просите меня поверить вам на слово против одного из столпов моего правления. Вы рискуете всем. И вынуждаете рисковать меня.

Он вернулся к столу и сел.

— Но вы правы в одном. Черта была перейдена. Открытое похищение жены герцога — это вызов не только вам. Это вызов мне. Это говорит о том, что кто-то в моём окружении считает себя неподсудным. И это… это я допустить не могу. Стабильность, построенная на страхе и вседозволенности, не есть стабильность. Это гниль, которая рано или поздно приводит к обрушению.

Он умолк, обдумывая следующий шаг. Доминик стоял, не дыша, чувствуя, как в груди бьётся бешеным галопом единственная надежда, прорвавшаяся сквозь ледяной отчаяние. Король увидел. Увидел не мстителя, а вассала, защищавшего своё гнездо от ядовитой змеи, заползшей в самые высокие покои. И в этом — был шанс.

Решение, которое принял король, не было выражено словами милости или гнева. Оно было воплощено в действии — быстром, тихом и безжалостно эффективном. Он не давал обещаний, которые мог бы не сдержать. Он не произносил громких речей о справедливости. Он просто стал действовать как верховный арбитр, чей авторитет был выше любых интриг.

Он нажал на почти незаметную кнопку, вмонтированную в край стола. Через мгновение в кабинет вошёл тот же офицер гвардии, что провожал Доминика. Он стоял навытяжку, лицо — каменная маска, лишённая любопытства.

— Капитан, — сказал король, и его голос теперь звучал иначе — это был не усталый голос правителя, а отточенная команда полководца. — Две задачи. Первая: немедленно задействовать группу «Тишина». Их цель — найти и обеспечить полную безопасность леди Эвелины Блэквуд. Она была похищена предположительно людьми графа Рейса. Приоритет — её жизнь и здоровье. Использовать любые ресурсы, но действовать без шума. Никакого контакта с людьми герцога. Отчитываться только мне.

Капитан кивнул, не задавая вопросов. «Группа «Тишина» — это были не просто гвардейцы. Это были королевские тени, элита разведки и спецопераций, подчинявшаяся исключительно монарху. Их существование было государственной тайной. Тот факт, что король задействовал их, был красноречивее любых клятв.

— Вторая задача, — продолжил король. — Доставить графа Малькольма Рейса во дворец. Не арестовывать. Вежливо пригласить на срочную частную аудиенцию. Сейчас же. Если откажется или задержит — применить разумное принуждение. Доставить его в зелёный кабинет. Ожидать моего прибытия. Я хочу видеть его через час.

Второй кивок капитана. Он повернулся и вышел так же бесшумно, как и появился. Приказы были отданы. Маховик королевской машины правосудия, медленный и неповоротливый в обычных условиях, начал раскручиваться с пугающей скоростью.

Только тогда король перевёл взгляд обратно на Доминика. В его глазах не было ни одобрения, ни сочувствия. Была лишь холодная оценка.

— Вы поставили на кон всё, что у вас было, герцог Блэквуд, — произнёс он ровно. — Вашу репутацию, вашу свободу, вашу судьбу. И моё время. Теперь ваш ход окончен. Игра вышла за пределы вашей доски. Её продолжу я.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция завершена.

— Вам же я приказываю следующее. Вернуться в ваш особняк. Оставаться там. Не предпринимать никаких самостоятельных действий. Не выходить. Не пытаться связаться со своими людьми. Жить. Понятно? Жить и ждать. Ваша жена будет возвращена вам, если… — он сделал микроскопическую паузу, — если она ещё жива. Мои люди сделают всё возможное. А ваше… усердие, ваша самодеятельность за последние годы, будет рассмотрено позднее. Когда этот кризис будет исчерпан. Сейчас вы мне нужны живым и тихим. Не доставляйте мне дополнительных хлопот.

Это не было прощением. Это была констатация нового статуса. Он из активного игрока превращался в пешку на королевской доске, ценную, но лишённую права на самостоятельное движение. И он должен был быть благодарен даже за это.

Доминик склонил голову. Что он мог сказать? «Спасибо»? За то, что его, возможно, позже привлекут к ответственности? Нет. Он кивнул, один раз, коротко.

— Я понимаю, Ваше Величество. И… благодарю вас за действие.

Он повернулся и вышел из кабинета. Его шаги по пустым коридорам отдавались глухим эхом. Он не чувствовал облегчения. Не чувствовал победы. Он чувствовал лишь ледяную, всепоглощающую пустоту неопределённости. Он отдал свою войну, свою месть, судьбу Эвелины в чужие руки. Руки монарха, который руководствовался не личной симпатией, а холодной государственной необходимостью. Это был чудовищный риск. Но это был единственный шанс.

Его проводили до выхода тем же безликим гвардейцем. Карета, на которой он приехал, всё ещё ждала. Он сел в неё, и дверца захлопнулась, отгородив его от дворца, где теперь решалась его судьба.

В особняке графа Рейса царила тихая, уверенная в себе атмосфера. Граф только что закончил утренний кофе, просматривая свежие газеты. Он получил донесение, что герцог вернулся в город в разбитой карете, в одиночестве. Всё шло по плану. Теперь оставалось ждать. Ждать, пока страх и отчаяние не сделают своего дела, и гордый «Лорд Без Сердца» не придёт с повинной.

Именно в этот момент дворецкий, нарушив все правила, без стука вошёл в столовую. Его лицо было необычно бледным.

— Милорд, вас спрашивают.

— Кто? В такой час? — недовольно отозвался Рейс.

— Капитан королевской гвардии, милорд. С… эскортом. Он передаёт, что Его Величество просит вас о срочной частной аудиенции. Немедленно.

Всё внутри графа Рейса замерло. Не «приглашает». «Просит». Но в устах капитана гвардии, появившегося на пороге без предупреждения, это «просит» звучало как приказ. И «немедленно» не оставляло места для манёвра.

Он медленно отложил газету. Его ум, всегда работавший с молниеносной скоростью, попытался проанализировать ситуацию. Что могло заставить короля действовать так? Блэквуд? Но у того не было доказательств. Или… были? Но как? И главное — почему король вмешался сейчас, в самый разгар операции?

Холодная, острая как игла тревога, которую он не испытывал много лет, кольнула его под рёбра. Это была не та опасность, которую можно было парировать взяткой или угрозой. Это был прямой вызов от единственной силы в королевстве, которая была выше его. Игла его собственного яда внезапно оказалась направлена против него самого.

Он встал, поправил жилет. Лицо его было по-прежнему непроницаемым.

— Конечно. Проводите капитана в гостиную. Я сейчас.

Но он понимал. Игра, которую он вёл в тенях, в коридорах власти, внезапно вышла на уровень, где его влияние, его связи, его богатство были бессильны. Там, в зелёном кабинете дворца, его ждал не противник, которого можно было переиграть, а верховный судья. И правила этой новой игры писал уже не он. Доминик Блэквуд, отчаявшись, бросил к ногам короля не улики, а факт вопиющего беззакония — похищение пэра. И этого, как он теперь с леденящей душой ясностью осознавал, оказалось достаточно. Война закончилась. Начинался суд. А он из охотника в одночасье превращался в дичь.