Контракт для герцогини

Глава 14

Дела в деревне, некогда полные отчаяния, теперь обретали чёткий ритм и видимые плоды. Эвелина, просматривая записи миссис Нотт, обратила внимание на пометку о дальнем хуторе Фэров, где жила большая семья, чей старший сын недавно вернулся с севера с подозрением на чахотку. Были отправлены лекарства и еда, но личного визита ещё не было. Решение созрело быстро: нужно ехать самой, увидеть условия, поговорить с людьми, оценить, какая помощь нужнее всего.

Она застала герцога в одной из галерей, где он с каменным лицом выслушивал доклад управляющего Грейсона о поставках шерсти. Она подождала на почтительном расстоянии, пока тот не закончит и не удалится с низким поклоном.

— Ваша светлость, — начала она, когда Доминик, не глядя, сделал шаг в её сторону. — Я планирую посетить сегодня хутор Фэров. Это на самой границе ваших владений, к востоку. Дело требует личного присутствия.

Он остановился, его взгляд скользнул по её лицу, задержавшись на плотной папке в её руках. В его глазах не было ни одобрения, ни запрета, лишь привычная, уставшая оценка.

— Фэров? Дорога идёт через Лесной спуск, — заметил он ровным голосом, лишённым эмоций. — Длинный путь. На что-то конкретное рассчитываете?

— На понимание, — твёрдо ответила Эвелина. — Отчёты — это цифры. Я хочу видеть лица. Убедиться, что наша помощь доходит и не развращает. Это в интересах имения.

Он помолчал, его пальцы слегка постучали по мраморному подоконнику.

— Вам будет достаточно моего эскорта? Или вам требуется моё личное сопровождение? — в его тоне прозвучал лёгкий, почти неосязаемый металлический отзвук. Он проверял её, её мотивы.

— Эскорта будет вполне достаточно, — парировала она, не моргнув глазом. — Ваше время, я полагаю, куда ценнее моего.

Уголок его рта дрогнул на миллиметр — не улыбка, а что-то вроде признания её ответа.

— Как скажете. Возьмите двоих всадников. И вернитесь до сумерек. Лесной спуск в темноте — не место для дамских прогулок.

— Согласна.

Поездка на хутор заняла большую часть дня. Приём был настороженным, но тёплым. Молодой человек, к её облегчению, оказался просто сильно простуженным и истощённым, а не чахоточным. Она распорядилась выделить семье тёплые одеяла и дополнительный паёк на зиму, пообещала прислать плотника починить прохудившуюся крышу. Обратная дорога началась позже, чем планировалось.

Сумерки сгущались, окрашивая сосновый лес в сизые, глубокие тона. Воздух стал холодным и влажным. Карета, старая, но ухоженная герцогская берлина, мерно покачивалась на ухабах лесной дороги. Эвелина, уставшая, но довольная, уже предвкушала чашку горячего чая у камина, как вдруг они подъехали к тому самому Лесному спуску — длинному, крутому излому дороги, где с одной стороны возвышался склон, поросший мхом, а с другой зиял обрыв, терявшийся в вечернем мраке под пологом деревьев.

Кучер, старый Джозеф, натянул вожжи, прикрикнул на лошадей, и они начали осторожное движение вниз. И именно в этот момент, на самом крутом участке, раздался звук — не громкий, но чёткий, сухой, словно ломают толстую сухую ветку. Это был скрежет, а потом резкий, страшный треск.

Карета дико дернулась, накренилась на правую сторону, ту самую, что была обращена к обрыву. Эвелина вскрикнула, ухватившись за подушку, чтобы не вылететь с сиденья. Лошади заржали от испуга. Послышались крики всадников эскорта. Карета, волоча что-то с грохотом по земле, проехала ещё несколько саженей, всё сильнее заваливаясь, и остановилась, упёршись чем-то в край дороги. Ещё фут — и они бы полетели вниз.

Сердце колотилось где-то в горле. Эвелина, дрожа, отодвинула занавеску. Один из всадников уже соскочил с коня, его лицо в сгущающихся сумерках было бледным от ужаса.

— Ось! — крикнул он, указывая. — Правая задняя ось, миледи! Переломилась пополам!

Джозеф, уже слезая, бормотал что-то невнятное, крестясь. Его руки тряслись. Когда Эвелина, с помощью гвардейца, выбралась из покалеченной кареты, он подошёл к ней, снимая шляпу, и в его глазах стоял не страх, а недоумение и ужасная догадка.

— Миледи… клянусь всеми святыми, — его голос срывался. — Перед выездом я сам всё проверял. Каждую заклёпку, каждое колесо. С молодости служу, такого не бывало. Ось была цела. Цела, говорю вам! Она не могла… сама собой… в такое место…

Он не договорил. Его взгляд, полный немого ужаса, перебежал с обрыва на обломок толстого, просмолённого дерева, торчащий из-под кузова, как сломанная кость. Это был не износ. На изломе, даже в полутьме, была видна относительно свежая древесина. Кто-то сильно надпилил ось, чтобы она лопнула под нагрузкой именно здесь, именно сейчас.

Тишина леса внезапно стала враждебной. Каждый шорох, каждый крик ночной птицы отдавался в ушах предостережением. Эвелина обернулась, глядя на тёмную чащу. Кто-то только что попытался убить её. И это не было несчастным случаем.

Обратный путь в замок был похож на похоронную процессию. Эскорт, обычно бдительный, но спокойный, теперь двигался в плотном, угрюмом молчании, всадники с подозрением вглядывались в каждый куст, каждую тень, отбрасываемую факелами. Эвелина ехала на лошади одного из гвардейцев, её собственное платье было в пыли, волосы выбились из причёски, а по спине время от времени пробегали ледяные мурашки, не от вечерней прохлады, а от осознания того, как тонка была грань между жизнью и той тёмной бездной под Лесным спуском.

Замок Олдридж, всегда возвышавшийся мрачным и неприступным, на этот раз показался не убежищем, а огромной ловушкой, в стенах которой притаилась неизвестная угроза. Факелы у ворот осветили её бледное, запачканное лицо, и привратник, заметив отсутствие кареты и общий вид процессии, широко раскрыл глаза, бросившись открывать тяжёлые створки.

Она прошла прямо в его кабинет, не заботясь о приличиях. Её сопровождали двое стражников и бледный, как полотно, кучер Джозеф. Доминик был там. Он стоял у камина, спиной к огню, читая какую-то депешу. При её появлении он медленно поднял голову.

Его взгляд скользнул по её перепачканному платью, по растрёпанным волосам, по лицу, на котором ещё читался испуг, затем перешёл на стражников и, наконец, на кучера. Он не произнёс ни слова. Не спросил, что случилось. Он просто смотрел, и этого молчаливого, всепоглощающего внимания было достаточно, чтобы воздух в комнате стал густым и тяжёлым, как перед грозой.

— Нас… нас подстерегли, — начала Эвелина, и её голос, к её собственному раздражению, прозвучал сдавленно. — На Лесном спуске. Сломалась ось. Мы едва не сорвались.

Он отложил бумагу. Медленно, с такой неестественной, хищной плавностью, что стало не по себе. Его лицо не изменилось ни на йоту. Ни одна мышца не дрогнула. Щёки не втянулись, брови не сдвинулись. Оно превратилось в идеальную, бесстрастную маску из бледного мрамора. Но глаза… его глаза были больше не ледяными. Они горели. Холодным, синим, бездонным пламенем, в котором не было ни капли человеческого тепла, только концентрация такой чистой и абсолютной ярости, что Эвелине захотелось отступить на шаг.

Он всё ещё не говорил. Он медленно перевёл этот ледяной взгляд на кучера.

— Говори, — произнёс Доминик. Одно-единственное слово. Тихий, ровный приказ, от которого старый Джозеф вздрогнул всем телом.

Кучер, заикаясь и путаясь, выпалил всё: о тщательной проверке, о странном, слишком уж чистом изломе, о своём уверенном «не могла сама сломаться».

Когда тот замолчал, в кабинете воцарилась тишина, которую можно было резать ножом. Казалось, даже пламя в камине замедлило свой танец, покорённое этой леденящей атмосферой.

Тогда Доминик пошевелился. Он не вышел из-за стола. Он просто слегка наклонился вперёд, положив кончики пальцев на полированное дерево.

— Капитан, — его голос был низким, чётким, без единой эмоциональной ноты, и оттого в десять раз более страшным. Обращался он к старшему из стражников. — Немедленно. Замкнуть поместье. Никто не входит, никто не выходит. Никто. Ни возчики, ни служанки, ни сам управляющий. Все ворота, все калитки. Поставить двойные замки. Всю прислугу собрать в большом зале и держать там под охраной до особого распоряжения.

— Слушаюсь, ваша светлость.

— Лоуренс, — даже не повернув головы к дверям, куда только что вошёл встревоженный секретарь, он продолжил. — Разбуди мастера из деревни, кузнеца и того, кто отвечает за колёсную мазь. Доставь их сюда. Немедленно. Отдельно. Они осмотрят обломки на месте. И допроси сам кучеров, конюхов, всех, кто имел доступ к каретам за последнюю неделю. Каждого поодиночке. Я хочу знать, кто, когда и под чьим присмотром.

— Сейчас же, ваша светлость.

— И найди Грейсона, — добавил Доминик, и в его голосе, наконец, прозвучала первая, еле уловимая прожилка чего-то тёмного и опасного. — Приведи его. Ко мне. Сейчас.

Лоуренс кивнул и бесшумно исчез. Капитан, отдав честь, развернулся и вышел, его шаги гулко отдавались в коридоре. В кабинете остались они вдвоём: Эвелина, всё ещё стоявшая посреди комнаты в пыльном платье, и он — статуя холодного, сконцентрированного гнева.

Он наконец посмотрел на неё. Этот взгляд был не для жены, не для делового партнёра. Это был взгляд полководца, оценивающего слабое звено в своей обороне, или хищника, почуявшего, что на его территорию посмел посягнуть другой.

— Вы, — сказал он тем же безжизненным тоном, — пойдёте в свои покои. И останетесь там. Пока я не скажу иначе. Вас будет сопровождать охрана. У дверей и под вашими окнами. Вы не сделаете ни шагу без моего ведома. Понятно?

Это не был вопрос. Это был приговор. В его тихой, размеренной ярости не было ни капли заботы. Была только холодная, беспощадная решимость и обещание того, что тот, кто это сделал, пожалеет о том дне, когда родился. Эвелина, глядя на него, впервые увидела не герцога, не «Лорда Без Сердца», а нечто древнее и пугающее: опасного зверя, которого тронули в самое логово. И этот зверь только что очнулся от сна.

Тишина в кабинете была звенящей, плотной, словно её можно было потрогать. Эвелина стояла, ощущая на себе этот взгляд — холодный, расчётливый, лишённый всего человеческого. Она только что увидела, как рождается буря в глазах человека, привыкшего повелевать, и теперь предстояло принять её последствия. Он не двинулся с места, но его воля заполнила собой всё пространство.

Он дождался, пока шаги капитана и Лоуренса окончательно затихнут в коридорах, и только тогда нарушил молчание. Его голос по-прежнему звучал тихо, ровно, но в нём появилась новая нота — окончательная, не терпящая даже тени дискуссии.

— Вам необходимо собрать вещи. Самые необходимые. Всё остальное отправят позже. У вас есть два часа.

Эвелина моргнула, сбитая с толку этой неожиданной директивой.

— Собрать вещи? Для чего? Я… я выполню ваше распоряжение и останусь в своих покоях.

Он медленно, как дикий зверь, не спешащий, но неумолимый в своих намерениях, вышел из-за стола.

— Нет. Вы здесь больше не останетесь. Замок Олдридж перестал быть безопасным местом. Вы переезжаете. В город. В особняк Блэквуд на Хэнoвер-сквер.

Он произнёс это так же просто, как если бы отдавал приказ о смене караула. Для Эвелины же это прозвучало как гром среди ясного неба.

— Переезжаю? В город? — переспросила она, не веря своим ушам. — Но это… это невозможно. Мои дела здесь, деревня, школа, люди…

— Ваши дела, — перебил он её, и в его голосе впервые за вечер прозвучала резкая, ледяная сталь, — едва не стоили вам жизни. И поставили под угрозу всё, что я здесь выстраиваю. Это обсуждению не подлежит.

Он подошёл ближе, и она инстинктивно отпрянула. Не от страха перед ним, а от той нечеловеческой, сконцентрированной энергии, что от него исходила.

— Здесь, — продолжил он, сделав широкий, небрежный жест рукой, будто охватывая весь замок и бескрайние леса вокруг, — слишком много переменных. Слишком много лесов, где можно спрятаться. Слишком много тёмных углов в самих этих древних стенах. И слишком много людей, которым я… пока не доверяю. Здесь невозможно всё проконтролировать. В городе — иначе.

Он говорил не как муж, беспокоящийся о жене. Он говорил как стратег, анализирующий поле битвы и перемещающий ценную, но уязвимую фигуру в более защищённую позицию.

— В городе, — его голос стал ещё тише, почти интимным по тону, но от этого не менее жёстким, — особняк — это крепость в крепости. Узкие улицы, вездесущие соседи, моя собственная охрана, которую я могу проверить лично. Там легче отследить чужое присутствие. Легче контролировать окружение. Легче обеспечить безопасность. Вашу безопасность, как моей супруги по контракту. Это не обсуждение, леди Блэквуд. Это приказ.

Эвелина почувствовала, как по щекам разливается жгучий румянец унижения и гнева.

— Вы говорите со мной как с солдатом или с крепостной служанкой, которую можно перевести с одного двора на другой! Я не пешка на вашей шахматной доске!

На её вызов он отреагировал лишь тем, что его брови чуть приподнялись на миллиметр. Никакого другого движения.

— В данной ситуации, — произнёс он с убийственной чёткостью, — вы именно пешка. Самая уязвимая и при этом самая провоцирующая фигура на доске. И пока я не выясню, кто и зачем пытается её снять, я перемещу её туда, где за ней будет проще уследить. Ваши чувства и амбиции в данный момент находятся в самом низу моего списка приоритетов.

Его слова жгли, как пощёчина. Но вместе с обидой в её сознании пробивалась и ледяная струйка логики. Он был прав. Ужасно, оскорбительно прав. Кто-то только что попытался её убить. Здесь, в его владениях. Его реакция — реакция осаждённого командира. И она, невольно, стала центром этой осады.

— И что же? — выдохнула она, чувствуя, как силы покидают её. — Я буду заперта в городской клетке? Без права выйти, без права продолжить то, что начала?

— Вы будете жить, — поправил он её с ледяной прямотой. — Это главное право, которое сейчас под вопросом. Всё остальное… будет зависеть от результатов расследования. Собирайтесь. Карета будет подана через два часа. Вас будут сопровождать мои личные стражники. И помните, — он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся, бросив последнюю фразу через плечо, — с этого момента вы находитесь под моей непосредственной защитой. И под моим непосредственным наблюдением. Ваша самостоятельность, которой вы так дорожите, отныне — предмет роскоши, который вы не можете себе позволить.

Он вышел, оставив её одну посреди огромного, внезапно ставшего враждебным кабинета. Приказ был отдан. Игра изменилась. Из управляющей имением она в одночасье превратилась в пленницу, которую эвакуируют с поля боя. И её тюремщиком, её единственным щитом от невидимой угрозы, становился сам «Лорд Без Сердца». Городская резиденция ждала. И Эвелина понимала, что это будет не спасение, а лишь другая форма заключения, стены которой, возможно, окажутся ещё выше и неприступнее, чем эти, старинные и полные теней.

Путь в город был молчаливым и напряжённым. Карета, новая и проверенная вдоль и поперёк, двигалась в окружении шести вооружённых всадников, чьи лица были скрыты шлемами. Эвелина смотрела в окно, но не видела знакомых лесов и полей — лишь сгущающуюся тьму и редкие огоньки деревень, мелькавшие как чужие, далёкие звёзды. Она чувствовала себя не пассажиркой, а ценным, но крайне хрупким грузом, который срочно перевозят в надёжное хранилище.

Особняк Блэквуд в столице встретил их не мрачной готической мощью, а сдержанным, холодным величием. Высокие светлые колонны, строгие линии фасада, решётки на окнах первого этажа, больше похожие на элемент декора, но от этого не менее прочные. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь бесшумными шагами немногочисленной, подобранной лично герцогом прислуги. Взгляды, скользившие по ней, были вежливыми, но абсолютно пустыми, без тёплого любопытства или простодушной приветливости слуг из Олдриджа.

Её провели на второй этаж, по длинному ковровому коридору. Дверь открылась, и перед ней предстали покои, от которых на мгновение перехватило дыхание — но не от восторга, а от осознания их совершенной, безупречной отчуждённости.

Комната была огромна. Высокие потолки, огромное окно от пола до потолка, затянутое сейчас тяжёлым шёлком цвета слоновой кости. Роскошная кровать с балдахином, туалетный столик из бледного дерева, камин из чёрного мрамора, в котором уже потрескивали дрова. Всё было выдержано в оттенках кремового, серебристого и холодного голубого. Всё было безупречно, дорого и абсолютно безлико. Ни одной личной вещи, ни одной случайной безделушки, которая говорила бы о том, что здесь кто-то живёт. Это был идеальный будуар для призрака знатной дамы. Золотая клетка, где каждая прутина была тонкой, изящной и невероятно прочной.

Горничная, немолодая женщина с непроницаемым лицом, бесшумно разложила её вещи, поклонилась и удалилась. Эвелина осталась одна. Тишина здесь была иной — не гнетущей, как в замке, а стерильной, мёртвой. Она подошла к окну, отодвинула тяжёлый занавес. Внизу, в освещённом фонарями внутреннем дворике, она увидела двух стражников, неподвижных, как статуи. Окно, как она быстро убедилась, не открывалось.

Она скинула дорожный плащ, чувствуя усталость, просочившуюся в самые кости. Именно в этот момент её взгляд упал на одну из стен, сплошь заставленную книжными шкафами, заполненными ровными рядами переплётов в одинаковой коже. И что-то в этом шкафу показалось ей странным. Между резными колонками, разделявшими полки, была одна, чуть уже других, и тень рядом с ней лежала не так, как должна была.

Прежде чем она успела подойти и рассмотреть, раздался лёгкий, едва различимый щелчок. Не дверной ручки, а скорее… скользящего механизма. И часть книжного шкафа, та самая узкая секция, бесшумно отъехала в сторону, превратившись в тёмный проём в стене.

Из этого проёма, неспешно, словно входил в свою собственную гостиную, вышел Доминик.

Он был без сюртука, в простой белой рубашке и тёмных брюках. На его лице не было ни следа ярости, лишь привычная, утомлённая холодность. Он закрыл потайную дверь за собой, и она бесшумно встала на место, снова став частью стены.

Эвелина отступила на шаг, сердце бешено заколотилось в груди — не от страха перед ним, а от шока от этого вопиющего вторжения.

— Что это? — вырвалось у неё, и голос прозвучал резче, чем она планировала. — Как вы вошли? Что это за проход?

Он не ответил сразу. Его взгляд оценивающе скользнул по комнате, по её лицу, по её сжатым в кулаки рукам.

— Это дверь, — произнёс он наконец, с убийственной простотой. — Она соединяет ваши покои с моими. Моя спальня и кабинет находятся в смежном крыле. Этот проход существует с постройки особняка.

— Соединяет? — повторила Эвелина, чувствуя, как жар возмущения поднимается к её щекам. — Без моего ведома? Вы считаете это приемлемым? Войти без стука, как… как через чёрный ход!

— Приемлемость определяется необходимостью, — парировал он, и в его голосе не дрогнула ни одна нота. — А необходимость продиктована вашей безопасностью. Вернее, её вопиющим отсутствием. Этот проход существует не для вашего удобства, леди Блэквуд, и уж точно не для моих ночных визитов. Он существует для того, чтобы в случае новой угрозы, шума, крика о помощи, я мог оказаться здесь быстрее, чем любая охрана, бегущая по коридорам. Это мера предосторожности. Стратегическая.

— Это нарушение всех границ! — воскликнула она, не в силах сдержаться. — Вы превращаете мою комнату в… в форпост, доступный вам в любой момент! У меня не осталось и крупицы личного пространства!

— Личное пространство, — отрезал он, и в его глазах вспыхнул знакомый холодный огонь, — это привилегия, которую вы временно утратили, когда ось вашей кареты лопнула над обрывом. Ваша безопасность теперь в приоритете. И она будет обеспечиваться на моих условиях. Если это означает, что я буду спать в тридцати шагах от вас с открытой дверью между нами, то так тому и быть. Ваши чувства на этот счёт меня не интересуют.

Он сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отпрянула, наткнувшись на край кровати.

— Эта дверь, — продолжал он, указывая на неё взглядом, — будет заперта с вашей стороны. У вас не будет ключа. Я не намерен вторгаться в ваш покой без крайней нужды. Но с моей стороны она останется на запоре, который я могу открыть за секунду. Это не обсуждается. Так будет.

Он говорил с непоколебимой уверенностью человека, отдавшего приказ о передислокации войск. Его слова не оставляли места для иллюзий: она была не гостьей и не хозяйкой здесь. Она была подзащитной, объектом охраны, чья воля и комфорт были принесены в жертву высшей цели — её физическому выживанию. И её главным защитником и тюремщиком становился этот холодный, неумолимый человек, чей взгляд видел в ней не личность, а уязвимое звено в цепи его собственных проблем.

— Вы закончили? — спросила она, с трудом выдавливая слова из пересохшего горла.

— На сегодня — да, — кивнул он. — Не пытайтесь забаррикадировать дверь или как-то её обезвредить. Это бесполезно. Спокойной ночи, леди Блэквуд. Постарайтесь отдохнуть. Завтра будет не легче.

Он развернулся, нажал на незаметную глазу деталь в резьбе шкафа. Дверь снова бесшумно отъехала, поглотив его тёмный силуэт, и встала на место, став опять лишь частью стены, полной чужих, немых книг. Эвелина осталась одна в своей роскошной, совершенной, абсолютно беззащитной перед ним клетке. Граница между их мирами была теперь условной, тонкой, как фанера потайной двери. И ключ от неё был только у него.