Контракт для герцогини

Глава 9

Ночь в Олдридже была не просто отсутствием дня. Она была самостоятельной, живой субстанцией — густой, тяжёлой, почти осязаемой. Она просачивалась в комнаты сквозь стены метровой толщины, наполняя их беззвучным гулом абсолютной тишины, который давил на барабанные перепонки громче любого шума. Это была тишина усыплённой крепости, и в ней Эвелина чувствовала себя не спящей, а заживо погребённой.

Сон не шёл. Едва она закрывала глаза, перед ними вставали образы: бледное, покрытое испариной личико маленького Джонни Тодда; его сухой, лающий кашель, от которого вздрагивало всё его худое тельце; пустые, испуганные глаза других детей в сарае-школе, когда она рассказывала им о буквах, будто предлагая ключ от двери, которая для них наглухо заколочена. Эти картины смешивались с холодным, оценивающим взглядом мистера Грейсона, который она ловила на себе в последнее время всё чаще, и с двусмысленными словами герцога за ужином: «…можно простудиться». Её собственная, тайная жизнь, наполненная тревогой и смутной надеждой, оборачивалась против неё в темноте, не давая покоя.

Она ворочалась на широкой кровати, слушая, как за окном завывает северный ветер, бьющийся в свинцовые переплёты, как где-то далеко, с металлическим скрежетом, ослабевает и падает с карниза замёрзшая сосулька. Воздух в спальне, несмотря на тлеющие угли в камине, был ледяным у лица. Это был холод, проникавший в кости, в мысли, в самое сердце.

«Не могу, — прошептала она наконец в непроглядную тьму. — Не могу больше».

Она откинула тяжёлые, как саван, одеяла. Дрожа от холода и нервного напряжения, она нащупала спички, зажгла свечу на ночном столике. Мерцающий, неровный свет вырвал из мрака клочки знакомой обстановки: резные ножки кровати, складки балдахина, отблеск на полированном дереве комода. Но за пределами этого крошечного островка света безраздельно властвовала тьма.

Она набросила на плечи тёплый шерстяной плед поверх ночной рубашки и, взяв подсвечник, вышла в гостиную своих апартаментов. Здесь было ещё страшнее. Высокие потолки терялись в черноте, и казалось, что сверху на тебя давит вся толща каменных этажей, все века, которые эти стены повидали. Её крошечное пламя было дерзким, ничтожным вызовом этой вековой тьме.

Она не могла вернуться в постель. Ей нужно было движение, занятие, хоть какая-то смена декораций. И тогда ей пришла мысль — библиотека. Там были книги. Слова. Другие миры, другие истории, которые могли бы на пару часов унести её прочь от Олдриджа, от кашля в деревне, от ледяного молчания её мужа.

Решимость придала ей сил. Она осторожно отворила дверь в коридор. За её пределами царила абсолютная, гробовая тишина. Даже скрип половиц под её босыми ногами казался кощунственно громким. Длинный коридор, освещённый лишь её свечой, превращался в туннель, уходящий в никуда. Тени плясали на стенах, принимая причудливые, пугающие очертания — то всадника, то склонившейся женской фигуры. Она шла быстро, почти бежала, чувствуя, как холодный камень обжигает подошвы ног.

Спуск по главной лестнице был испытанием. Гигантские витражи, днём пропускавшие скупой северный свет, теперь были чёрными, слепыми глазами, в которых отражалось её жалкое, дрожащее пламя. Она чувствовала на себе взгляд этих окон, взгляд портретов Блэквудов, мимо которых она пробегала, не поднимая глаз. Казалось, сам замок наблюдает за её ночным бдрствованием, неодобрительно и молчаливо.

Наконец, она достигла массивных дубовых дверей библиотеки. Рука на бронзовой ручке была ледяной. Она надавила. Дверь поддалась с глухим, но мягким стоном, словно нехотя впуская нарушителя покоя.

Воздух внутри был другим. Не просто холодным, а прохладным, сухим, насыщенным запахом старинной бумаги, кожи и благородной пыли. Это был запах знаний, запах времени, остановившегося на полках. Её свеча выхватывала из мрака бесконечные ряды переплётов, золотые тиснения на корешках, громадный глобус в углу. Тишина здесь была иной — не давящей, а сосредоточенной, почти благоговейной.

Она сделала несколько шагов вглубь, подняв подсвечник, чтобы осмотреться. Книги тянулись до самого потолка. Нужно было что-то лёгкое, что-то очень далёкое от реальности. Может, путешествия? Или старые французские романы? Она двинулась вдоль стеллажей, ища знакомые названия. И в этот момент, обогнув один из высоких шкафов, она увидела это.

Тонкую, яркую полоску света.

Она пробивалась из-под двери в дальнем конце библиотеки — двери, ведущей в его кабинет.

Эвелина замерла, словно вкопанная. Глубокой ночью. В этом спящем замке. Свет в кабинете герцога. Это нарушало все негласные правила, весь строгий распорядок, который был законом в Олдридже. Сердце её забилось чаще, уже не от страха перед темнотой, а от внезапного, жгучего любопытства, смешанного с тревогой. Что он там делает? Не спит? Работает? Или…?

Она простояла так, не зная, что делать, целую вечность. Вернуться в свою ледяную спальню к кошмарам она уже не могла. Пройти мимо, сделав вид, что не заметила, — казалось трусостью. И прежде чем разум успел остановить её, ноги сами понесли её вперёд, к этой щели света, сулящей хоть какое-то, пусть и опасное, проникновение в тайну человека, который был её мужем и величайшей загадкой в её жизни.

Эта золотая нить на тёмном дубовом полу казалась аномалией в царстве всеобщего сна. Она не просто освещала три доски паркета — она резала саму реальность ночного Олдриджа пополам. С одной стороны — поглощающая, безразличная тьма, в которой затерялась она сама. С другой — свет, означающий жизнь, бодрствование, тайну.

Любопытство, возникшее мгновенно, было острым, как игла. Но за ним тут же поднялась волна тревоги. Что-то было не так. Этот свет нарушал незыблемый ритм замка, тот самый распорядок, который был святее любых церковных канонов. Его светлость вставал на рассвете и гасил свечи в кабинете ровно в одиннадцать. Это был закон. А сейчас… Эвелина мысленно прикинула — должно быть, три, если не четыре часа ночи.

Мысли метались. Может, он забыл? Невозможно. Доминик Блэквуд ничего не забывал. Может, случилось что-то? Дурная весть из Лондона? Проблемы с имением? Её сердце ёкнуло — вдруг это что-то связано с её поездками в деревню? С Грейсоном? Страх за детей и её хрупкое начинание на миг затмил всё.

Но любопытство оказалось сильнее. Оно подпитывалось не только тревогой, но и тем мимолётным видением усталости, которое она поймала в его глазах за ужином, и его двусмысленными словами о «болотах». Она увидела трещину однажды — и теперь жаждала увидеть, что скрывается за ней.

Она прижала ладонь к холодному, резному дереву двери, чувствуя под пальцами сложный узор фамильного герба — того самого вздыбленного грифона. Дверь была тяжёлой, массивной, созданной, чтобы охранять покой и секреты. Она прислушалась. Ни звука. Ни шороха бумаг, ни шагов. Только тиканье маятника гигантских часов в холле да собственное громкое дыхание.

Осторожно, сдерживая дрожь в пальцах, она нажала на бронзовую ручку. Механизм сработал бесшумно — он был безупречно смазан. Дверь не была заперта. Она подалась внутрь, всего на пару дюймов, без единого скрипа.

И теперь щель была не в полу, а перед её глазами. Узкая, но достаточная, чтобы заглянуть внутрь.

Сначала она увидела только часть комнаты. Свет исходил не от люстры, а от одной-единственной лампы с зелёным абажуром, стоящей на краю гигантского стола из чёрного дерева. Он выхватывал из мрака лишь островок порядка: стопки бумаг, бронзовую чернильницу, изящный нож для вскрытия писем.

И его руку.

Она лежала на столе рядом с лампой, пальцы слегка согнуты, будто только что выпустили тяжёлое перо. Рука была не в белой перчатке, а обнажённая, с чёткими сухожилиями и тонким шрамом поперёк костяшек. Она выглядела усталой. По-человечески усталой.

Сердце Эвелины заколотилось так, что, казалось, его стук слышен во всём замке. Она медленно, миллиметр за миллиметром, отодвинула дверь ещё чуть шире, рискуя быть обнаруженной с каждой секундой.

И тогда её взгляд упала на него.

Он сидел не в своем кресле, а откинувшись на спинку, отодвинувшись от стола. Голова была запрокинута, глаза закрыты. Но он не спал. По напряжённым мышцам его лица, по плотно сжатым губам было видно — он бодрствовал, уйдя вглубь себя.

И его лицо… Оно было лишено привычной ледяной маски. Тени от лампы ложились в глубокие впадины под скулами, подчёркивая синеву под глазами — не от одной бессонной ночи, а от многих. Морщины у рта, обычно незаметные, теперь прорезали кожу резкими, усталыми складками. Волосы, всегда безупречно гладкие, сейчас были всклокочены, как будто он много раз проводил по ним рукой. Он сбросил сюртук и жилет — они висели на спинке соседнего стула. На нём был только белый, слегка помятый воротничок рубашки, расстёгнутый на две пуговицы у горла.

Это был не «Лорд Без Сердца». Это был человек. Измученный, несущий на своих плечах груз, который Эвелина не могла даже вообразить. В этой тишине, в этом одиночестве ночи, его защита рухнула, обнажив неприкрытую усталость, граничащую с изнеможением. Он не просто работал. Он нёс свою ношу. И, судя по всему, она была невыносимо тяжела.

Эвелина застыла на пороге, затаив дыхание, чувствуя себя одновременно шпионом и невольным свидетелем чего-то глубоко личного, чего-то, что он никогда бы не показал при свете дня.

Он сидел, откинувшись в кресле, погружённый в тишину, которая была громче любого шума. Лампа отбрасывала жёсткие тени, высекая на его лице рельеф глубокой, нечеловеческой усталости. Казалось, все маски, все доспехи светского льва и беспощадного аристократа растаяли в этом ночном одиночестве, оставив голую, изможденную душу, придавленную невидимым грузом. Он даже не слышал, как тяжёлая дверь с бесшумно смазанными петлями подалась на дюйм, а затем ещё на один.

Эвелина замерла на пороге, затаив дыхание. Её собственные кошмары, бессонница, страх — всё это померкло перед этим безмолвным зрелищем чужой, неподъемной тяжести. Она видела не герцога. Она видела Доминика. Человека, сломленного чем-то, что было спрятано за высокими стенами Олдриджа и ледяными взглядами.

Именно в этот миг её неуклюжий жест — неловкий шаг вперёд, лёгкий скрип половицы под босой ногой — нарушил хрупкое равновесие.

Его глаза открылись.

Не медленно, не сонно. Они вспыхнули, словно внутри черепа сработала сигнальная ракета. И всё его лицо преобразилось. Это было почти физическое действие, будто невидимая рука натянула на измождённые черты безупречную, гладкую маску. Тени под глазами не исчезли, но стали просто тенями. Морщины у рта превратились в нейтральные линии. Взгляд, секунду назад пустой и обращённый внутрь себя, стал острым, сфокусированным, непроницаемым. Он выпрямился в кресле одним плавным, собранным движением, и его осанка вновь обрела железную выправку.

Вся метаморфоза заняла меньше трёх секунд. Усталость не была смыта — она была запрятана. Заброшена в самый дальний, самый охраняемый угол его существа.

— Герцогиня? — его голос прозвучал в гробовой тишине кабинета негромко, но с такой резкой, ледяной чёткостью, что Эвелина вздрогнула. — Вам чего-либо нужно?

В этих словах не было гнева. Не было даже раздражения. Было холодное, отстранённое любопытство сторожа, застигшего нарушителя на запретной территории. Он не спрашивал, что она здесь делает. Он спрашивал, чего ей от него нужно. Он мгновенно выстроил стену, восстановил дистанцию, вернул их в рамки их странного, договорного сосуществования: хозяин и временная гостья, соблюдающая границы.

Эвелина почувствовала, как кровь бросается ей в лицо от смущения и внезапного стыда. Она вторглась. Увидела то, что видеть не должна была.

— Я… прошу прощения, — её собственный голос прозвучал сипло и неестественно громко. — Я не могла уснуть. Искала книгу в библиотеке и… увидела свет. Мне показалось, что, возможно… что что-то не так.

Она бормотала, чувствуя себя глупо. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по её фигуре — по ночной рубашке, наскоро накинутому пледу, босым ногам. Он ничего не сказал, лишь слегка кивнул, как бы принимая к сведению её объяснение. Но в этом кивке не было понимания. Было лишь формальное признание факта её присутствия.

— Всё в порядке, — произнёс он, и его тон был окончательным. Он уже отвернулся, его рука потянулась к ближайшей папке, простой, деловой жест, отрезающий разговор. — Не беспокойтесь. Спокойной ночи.

Он снова был герцогом Блэквудом. Неприступным, самодостаточным, закрытым. Но теперь-то она видела. Видела мгновение до того, как маска опустилась. Видела трещину.

— Спокойной ночи, — прошептала она в ответ и, не помня как, отступила, позволив тяжёлой двери бесшумно закрыться перед ней.

Она стояла в тёмной библиотеке, прижавшись спиной к резным книжным шкафам, слушая, как бешено колотится её сердце. Но теперь это было не только от испуга. Это было от потрясения открытием.

Его холод, его отстранённость, его прозвище «Лорд Без Сердца» — всё это была не натура. Это была броня. Искусно выкованная, безупречно подогнанная, но броня. За ней скрывался не монстр, а человек, измождённый до предела, несущий какую-то страшную, невысказанную тяжесть.

И это знание меняло всё. Страх, который она испытывала перед ним — холодный, почтительный, животный страх перед силой и недоступностью, — начал таять. На его месте возникало что-то новое, неуверенное и трепетное. Не любовь. Пока нет. Но сочувствие. Любопытство, лишённое прежней опаски. Понимание, что они оба, каждый по-своему, являются пленниками в этих каменных стенах.

Первая трещина в гранитном фасаде была обнаружена. Она была тонкой, почти невидимой. Но она существовала. И теперь Эвелина знала, что ледяная стена между ними не монолитна. В ней есть слабое место. И это знание было одновременно пугающим и дарующим странную, горькую надежду. Она ушла в свои покои, но образ усталого мужчины с закрытыми глазами в свете одинокой лампы горел в её памяти ярче любого кошмара. Игра изменилась. Теперь она видела не просто противника, а сложную, повреждённую душу. И это делало все их будущие ходы бесконечно более опасными и значимыми.