Контракт для герцогини

Глава 15

Сон бежал от неё, как преступник от стражников. Каждый раз, когда веки смыкались, тело невольно дёргалось от ощущения падения, а в ушах с оглушительной ясностью раздавался тот самый сухой, зловещий треск — звук ломающейся намертво оси. За ним следовал крен, крик лошадей, тёмная бездна обрыва, зиявшая прямо под колесом. Эвелина вскакивала на постели, сердце колотясь как птица в клетке, и прислушивалась к тишине.

Тишина в городском особняке была особой. Не живой, наполненной скрипами старых балок и завыванием ветра в трубах, как в Олдридже. Здесь она была глухой, приглушённой толстыми коврами и шторами, искусственной, как будто сам воздух был натянут и отфильтрован от любых случайных звуков. Эта тишина не успокаивала, а давила. Она напоминала о том, что она заперта. Что за каждой дверью стоит человек с холодными глазами, следящий не за тобой, а за возможной угрозой, для которой ты — лишь приманка.

Она сбросила одеяло. Прохладный ночной воздух комнаты обнял её кожу. Надев поверх ночной сорочки лёгкий шелковый пеньюар, она босиком подошла к высоким стеклянным дверям, ведущим из гостиной части её покоев. Из-за тяжёлых портьер слабо пробивался лунный свет.

Раздвинув ткань, она нащупала ручку. Дверь была заперта, но ключ, маленький и изящный, торчал в замочной скважине. Сомнительная уступка её личной свободе в этой золотой клетке. Она повернула ключ, щелчок прозвучал невероятно громко в всеобщей тишине, и нажала на ручку.

Перед ней открылся не широкий балкон, а скорее узкий, но длинный каменный выступ, ограждённый ажурной, в рост человека, решёткой. Он тянулся вдоль стены, и часть его, как она помнила, примыкала к соседнему крылу — его крылу.

Ночь была ясной и прохладной. Воздух пахл далёким дымом из труб, влажным камнем и цветами с чьих-то невидимых садовых клумб. Город внизу спал, погружённый в тёмную синеву, лишь кое-где угадывались тусклые пятна фонарей на пустынных перекрёстках. Где-то далеко прокричала ночная птица. Здесь, на высоте второго этажа, она была отрезана от жизни этого огромного города, будто висела в подвешенном состоянии между небом и землёй.

Она прислонилась к холодным прутьям решётки, позволяя ночной прохладе остудить пылающие виски. Но чувство осады не покидало её. Каждый тёмный проём между крышами напротив мог скрывать наблюдателя. Каждый шорох в саду внизу — не кошку, а человека, крадущегося в тени. Она была на виду. Её балкон, её силуэт у решётки — всё это делало её идеальной мишенью. И всё же оставаться в той стерильной, душной комнате было невыносимо. Здесь, под холодным взглядом звёзд, она хотя бы могла дышать, чувствуя хоть какую-то, пусть и иллюзорную, связь с внешним миром, которого её так грубо лишили. Она стояла, обняв себя за плечи, и смотрела в спящее, безразличное к её страхам небо.

Она простояла так, не зная, сколько времени прошло — несколько минут или целый час. Время в этой ночной тиши растягивалось, становилось вязким. Мысли, наконец, начали терять свою остроту, уступая место пустому, усталому созерцанию. Она уже собралась вернуться внутрь, в плен постели, которая не давала покоя, когда из темноты, буквально в двух шагах от неё, раздался голос.

— Ночной воздух считается вредным для дамского здоровья. Особенно в таком легком одеянии.

Голос был низким, тихим, беззвучно вплетённым в шелест листьев где-то внизу. Но она узнала его мгновенно. Это был не громовой раскат команды, не ледяная отточенность приказа. Это был усталый, чуть хрипловатый от бессонницы шёпот самой ночи.

Эвелина вздрогнула так, что её пальцы вцепились в холодные прутья решётки. Она резко повернула голову на звук. И тогда, в глубокой тени, отбрасываемой массивным карнизом крыши, она различила его силуэт. Он стоял, прислонившись плечом к каменному выступу стены, почти полностью сливаясь с темнотой. Лишь слабый отсвет далёкого фонаря выхватывал контур скулы, линию сжатых губ, бледные пальцы, лежащие на каменном парапете. Его балкон, как она теперь увидела, не был отдельным. Это был тот же самый длинный выступ, лишь разделённый ажурной, но массивной каменной колонной и высокой арочной решёткой, утопающей в плюще. Эти решётки, однако, не доходили до самого края, оставляя узкий проход в тени, где он и стоял. Они были близки. Настолько близко, что она могла бы, протяни руку, коснуться складок его тёмного халата.

Сердце её, уже успокоившееся, снова забилось тревожно и часто. Не от страха. От неожиданности этого вторжения в её единственное укромное место.

— Вы… вы здесь, — выдохнула она, не зная, что ещё сказать. Вопрос «что вы здесь делаете?» звучал бы глупо. Они оба делали одно и то же — бежали от сна, который не приходил.

— Да, — просто ответил он. Его взгляд был прикован не к ней, а к тем же самым спящим крышам, к тому же тёмному небу. — Кажется, я имею на это право. Это моя резиденция. Мой балкон.

— Я не оспариваю ваших прав, ваша светлость, — сказала она, и в её голосе невольно прозвучала привычная сухая нотка. — Я лишь констатирую факт. Я думала, что одна.

— Ошиблись, — последовал столь же сухой ответ. Он помолчал, и тишина снова сгустилась между ними, но теперь она была наполнена его незримым присутствием, его дыханием, которое она почти слышала. — Бессонница — частый гость в этих стенах. Особенно когда на улице такая… ясная погода.

Он произнёс это последнее слово с какой-то странной, тягучей интонацией, как будто «ясная погода» была синонимом чего-то грязного и опасного.

— Да, — согласилась Эвелина, следуя за ним на эту зыбкую почву нейтральной беседы. — Очень ясно. Звёзды видны как на ладони. В деревне, в Олдридже, они кажутся ближе.

— В городе звёзды всегда дальше, — отозвался он, и в его голосе послышалась усталая горечь. — Их затмевает дым, суета и свет собственных иллюзий его жителей. Иногда кажется, что здесь и вовсе своего неба нет. Только отражение в окнах чужих домов.

Это было почти поэтично. И настолько не похоже на всё, что она слышала от него раньше, что Эвелина на мгновение онемела. Она смотрела на его профиль, смутно угадываемый в темноте. Он не был сейчас ни герцогом, ни «Лордом Без Сердца». Он был просто уставшим человеком в ночи, наблюдающим за городом, который, возможно, был ему так же враждебен, как и ей.

— Вы часто так… наблюдаете? — спросила она, не в силах остановить любопытство, которое пересилило и обиду, и страх.

— Наблюдение — единственный способ выжить в джунглях, даже если они вымощены булыжником и освещены газовыми фонарями, — ответил он, не поворачивая головы. — Ночь многое показывает. Кто куда идёт. Кто у кого в гостях. Какие окна светятся допоздна. Это информация. Без неё ты слеп.

Он снова замолчал. Потом, после долгой паузы, словно продолжая вслух думать, добавил:

— Сегодня ночью, например, слишком тихо. Даже для такого часа. Как перед бурей.

Его слова повисли в воздухе, наполнив и без того напряжённую атмосферу новым, зловещим смыслом. Они больше не говорили о погоде. Они стояли на краю чего-то настоящего, и оба это чувствовали.

Его слова о тишине перед бурей повисли в воздухе, превратив прохладную ночь в звенящую, натянутую струну. Эта тишина, которую он отметил, теперь ощущалась физически — она давила на уши, заставляла сердце биться неровно, тревожно. Это была не мирная тишина сна, а затаившееся дыхание чего-то огромного и невидимого. И Эвелина, стоявшая в тонком пеньюаре, чувствовала себя не частью этого города, а крошечной фигуркой на огромной, тёмной шахматной доске, где незнакомые руки передвигали неведомые фигуры, и её жизнь была разменной монетой в игре, правил которой она не знала.

Весь ужас последних дней — ледяной страх падения, его всепоглощающая, безличная ярость, этот бесшумный переезд в золотую клетку, потайная дверь как символ полной утраты контроля — всё это клокотало внутри неё, требуя выхода. Вежливые разговоры о звёздах и городском небе вдруг показались невыносимой фальшью, тонкой плёнкой льда над чёрной, бурлящей водой.

Она повернулась к его силуэту, всё ещё скрытому в тени колонны. Лунный свет, скользнувший из-за редкого облака, упал на её лицо, и оно, должно быть, выглядело бледным и решительным.

— Довольно, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, но с такой чёткой, хрустальной твёрдостью, что, казалось, разрезал ночную тишину. Все условности, вся осторожность были отброшены. — Довольно намёнков и полутонов. Довольно этих игр.

Он медленно повернул голову. Его глаза, казавшиеся в темноте просто тёмными впадинами, теперь отразили бледный лунный отсвет, превратившись в две узкие, мерцающие точки.

— Я стою здесь, — продолжила она, и каждое слово было как удар молотка, забивающего гвоздь, — потому что кто-то пытался меня убить. Я нахожусь в этом роскошном заточении, потому что вы приказали. Я сплю в комнате с потайной дверью, ведущей к вам, потому что вы так решили. Вы говорите о наблюдении, о тишине перед бурей. Вы прячетесь за намёками, как за той каменной колонной.

Она сделала шаг вперёд, к самой границе, разделявшей их части балкона, её пальцы снова впились в холодный металл решётки.

— Я больше не хочу быть слепой пешкой. Я имею право знать. Прямо сейчас. Кто они? Кто эти люди? И зачем… — голос её на миг дрогнул, но она заставила себя выговорить до конца, — зачем им убивать меня? Что я такого сделала? Я всего лишь… я стала вашей женой по контракту!

Последние слова вырвались почти что криком, эхом раскатившимся в немой ночи и тут же поглощённым ею. Она ждала. Ждала его ледяного взгляда, отточенной саркастической отповеди, приказа вернуться в покои.

Но ничего этого не последовало.

Доминик замер. Не так, как замирал раньше — собранно, готовый к атаке или обороне. Он будто обмяк, растворился в тени ещё глубже. Его плечи, обычно натянутые струной, слегка ссутулились под невидимой тяжестью. Он отвёл взгляд от неё, уставившись куда-то в темноту сада, но было очевидно, что он ничего не видит. Ледяная маска, которую он носил днём и которая даже сейчас, в темноте, ощущалась как броня, дала трещину. Не громкую, не заметную глазу, но Эвелина почувствовала это — по изменению его энергии, по тому, как воздух вокруг него словно сгустился от усталости, старой, как эти камни, и тяжкой, как свинец.

Молчание затянулось. Не на секунды — на целые вечности. Он, казалось, боролся с чем-то внутри, с привычкой молчать, с инстинктом спрятать правду за очередной стеной цинизма. Его пальцы на парапете сжались так, что даже в полумраке стали видны белые костяшки.

Когда он наконец заговорил, голос его был другим. Не тихим шёпотом ночи и не стальным лезвием приказа. Он был низким, глухим, полным такой изнуряющей усталости, что её почти стало жаль его — этого могущественного, всесильного герцога.

— Вы… — начал он и снова замолчал, как будто подбирая слова, которые никогда не предназначались для чужих ушей. — Вы не сделали ничего. Абсолютно ничего. В этом вся… нелепая жестокость происходящего.

Он провёл рукой по лицу, и этот жест был настолько человечным, таким немыслимо простым и уязвимым, что Эвелина затаила дыхание.

— Убить вас хотят не потому, что вы — вы. А потому, что вы — моя жена. Потому что вы… оказались рядом со мной. Потому что вы стали тем слабым местом, уязвимостью, которую они, наконец, смогли разглядеть. И по которой они теперь бьют.

Он поднял на неё взгляд, и в нём не было ни льда, ни ярости. Только бездонная, неприкрытая усталость и тяжесть бремени, которое он нёс в одиночку так долго, что, кажется, забыл, как выглядит облегчение.

— И они не просто «люди», Эвелина, — произнёс он её имя впервые, не «леди Блэквуд», а именно «Эвелина», и от этого что-то ёкнуло у неё внутри. — Они — тень. Яд, пропитавший самые высокие кабинеты этой страны. И война с ними… она началась не вчера. И касается она не вас. Она началась давно. Из-за неё… — его голос оборвался, и он снова отвернулся, но уже было поздно. Трещина в маске стала пропастью, и из неё, наконец, начала вырываться правда, которой он так отчаянно пытался избежать.

Его голос, прерванный собственным прошлым, повис в ночном воздухе, словно дым от невидимой сигары. Эвелина не дышала. Все её возмущение, весь страх мгновенно уступили место чему-то иному — острому, щемящему пониманию, что она стоит на краю пропасти, в которую он смотрит каждый день. Он назвал её по имени. Он сказал «война». И в его усталости сквозила такая беспросветная, знакомая ей по собственному опыту горечь несправедливости, что рука её сама потянулась к решётке, будто через неё можно было передать хоть крупицу… не жалости. Никогда не жалости. Но, может быть, молчаливого признания того, что она слышит. Что она видит его, а не только герцога.

— Расскажите мне, — произнесла она, и её собственный голос теперь звучал тихо, почти шёпотом, не требуя, а прося. Не из любопытства, а из необходимости понять мир, в котором ей теперь предстояло выживать. — Пожалуйста. Я знаю о дуэли. Лоуренс… он проговорился. Но это лишь следствие, не так ли? Расскажите мне о причине. О вашей сестре. О… об этой войне.

Доминик снова посмотрел на неё. В его взгляде уже не было прежней отстранённости. Была лишь тяжёлая, изнурительная борьба между годами привычного одиночества и внезапной, опасной возможностью проговориться. Ночь, темнота, общая бессонница и её прямой, лишённый светских ужимок вопрос сделали своё дело. Щит дал трещину.

Он откинул голову назад, уставившись в звёзды, которые, по его же словам, были здесь так далеки.

— Изабелла, — начал он, и имя это он произнёс с такой нежностью и болью, что у Эвелины сжалось сердце. — Она была… светом. Не в переносном смысле. Буквально. Глупая, смешливая, безрассудно добрая. Боялась лошадей, но тайком кормила сахаром моих жеребцов. Считала политику скучнейшей вещью на свете. Мечтала перевести какую-то французскую книгу о морских ракушках. Ей было восемнадцать.

Он сделал паузу, глотая ком в горле.

— И была у неё слабость — доверчивость. Она видела в людях только хорошее. А вокруг неё, в самом, казалось бы, блистательном кругу, кишели… твари. В бархатных камзолах и с гербами древних родов.

Его голос стал ниже, ровнее, но от этого каждое слово обретало вес холодного, отточенного клинка.

— В те годы шла крупная игра вокруг королевских концессий на рудники в колониях. Астрономические деньги. И контроль над ними решался не в открытой борьбе, а в кулуарах, браками, долгами, шантажом. Один из… этих тварей, лорд Кэлторп, был в самой гуще. Ему нужен был прочный союз, чтобы закрепить влияние. И не просто союз — ему нужен был наш титул, наша репутация, чтобы прикрыть свою гниль. Он обратил взор на Изабеллу.

Эвелина слушала, застыв. Она знала этот мир — мир выгодных партий, где чувства девушки ничего не значили. Но в его рассказе сквозь холодные факты пробивалось что-то зловещее.

— Отец наш уже был слаб, — продолжил Доминик. — А я… я был молод, полон своих идей, слишком занят управлением наследством, чтобы разглядеть волка в овечьей шкуре. Да и Кэлторп умел казаться респектабельным. Нашёлся… нашёлся и посредник в Тайном совете, который убедил отца в благости этого брака. Надавил. Пообещал поддержку в другом деле. Отец дал согласие.

Он замолчал, и тишина наполнилась невысказанным ужасом.

— Брак стал для неё тюрьмой с позолоченными решётками, — его слова прозвучали сухо, как осенние листья под ногами. — Кэлторп показал своё истинное лицо почти сразу. Жестокий, развратный, алчный циник. Он унижал её, запирал, тратил её состояние на свои темные дела. А когда она осмелилась написать мне, умоляя о помощи… её письма перехватывали. Я узнал обо всём слишком поздно. Получил лишь обрывки слухов, когда примчался в город.

Эвелина видела, как его пальцы впиваются в камень парапета так, что, казалось, вот-вот раскрошат его.

— Я потребовал развода. Скандала. Но тут в дело вступила их система. Тот самый посредник из Тайного совета и его… соратники. Они закрыли всё. Заявили, что это семейные разбирательства, что у лорда Кэлторпа безупречная репутация, а юная герцогиня просто истерична и не может принять обязанности жены. Они надавили на судей, на свет. Мне сказали — успокойся. Не позорь имя. А её… — его голос сорвался в настоящий, животный рык, тут же подавленный, — её вернули в тот дом. Через неделю она была мертва. Упала с лестницы в своём же особняке. «Несчастный случай», — гласило официальное заключение. Слишком много видела. Слишком много знала. Или просто… не могла больше выносить.

Слёз в его голосе не было. Была лишь бездонная, иссушающая пустота.

— Но я-то знал. Я видел синяки, которые не могли скрыть даже гримёрки похоронного бюро. Я слышал шёпот одной испуганной служанки о страшной ссоре в ту ночь. Это было убийство. Хладнокровное. И его покрыли. Сверху донизу. Потому что лорд Кэлторп был полезным винтиком в их машине, а честь одной девушки — ничто в сравнении с властью и золотом.

Он наконец перевёл на неё взгляд, и в его глазах горел уже знакомый ей холодный огонь, но теперь она понимала его природу. Это был не просто гнев. Это была ненависть, выкованная в печали и отчаянии, и закалённая годами бессилия.

— Вот кто они, — прошипел он. — Не какие-то бандиты с большой дороги. Это система. Сеть пауков в самых высоких кабинетах, которые плетут паутину из взяток, вымогательства и лжи. Они продают интересы страны, губят жизни и покрывают преступления, чтобы сохранить свою власть и богатство. Изабелла была для них лишь разменной монетой в большой игре. Её пожертвовали без колебаний.

Он выпрямился, и в его фигуре снова появилась та самая стальная воля, но теперь она была направлена не против Эвелины.

— С того дня я объявил им войну. Тихую. Методичную. Я стал тем, кем они хотели меня видеть — холодным, расчётливым циником, «Лордом Без Сердца», который занят лишь умножением своего богатства. Я встроился в их систему, чтобы изучать её изнутри. Я скупаю их долги, переманиваю их информаторов, собираю на каждого из них — на Кэлторпа, на его покровителей в Совете — папки компромата, кипу за кипой. Я рою под ними тоннель, камешек за камешком. Чтобы однажды обрушить всё это гнилое здание им на головы. Чтобы стереть их с лица земли, как они стёрли её.

Он говорил с леденящей душу убеждённостью мстителя, для которого месть стала смыслом существования.

— А теперь, — его взгляд стал пристальным, почти физически ощутимым, — они заметили вас. Вы не часть их расчётов. Вы — непредвиденная переменная. Возможно, они увидели в вас слабость. Возможно, способ меня ранить. Или, — он усмехнулся, и это было страшнее любой угрозы, — возможно, им просто не понравилось, как вы помешали Грейсону с теми землями. Потому что Грейсон, как выяснилось, связан с ними. Вы стали угрозой их спокойному, грязному процветанию. И с угрозами они разговаривают одним языком.

Он облокотился на парапет, снова глядя в ночь, но теперь это был взгляд полководца, осматривающего поле грядущей битвы.

— Вот почему вам чуть не сломали шею в овраге. И вот почему я не позволю этому повториться. Вы оказались на линии огня моей войны, Эвелина. Не по своей воле. И теперь у вас есть выбор: либо быть пешкой, которой двигают другие, либо… — он обернулся, и в его глазах промелькнуло что-то сложное, — либо узнать правила игры. Чтобы хотя бы понимать, откуда ждать удара.