Контракт для герцогини

Глава 26

Тишина, последовавшая за бурей, длилась ровно месяц. Тридцать дней внешнего спокойствия, в течение которых Лондон, казалось, зализывал раны, нанесённые невидимой войной в своих же аристократических гостиных. Тридцать ночей, когда герцог Доминик Блэквуд и его герцогиня Эвелина, наконец позволившие себе сделать вдох полной грудью, начали верить, что самое страшное осталось позади. Заброшенная ферма в Эшдауне стала мрачным воспоминанием, шрамом, который начинал затягиваться под лаской взаимного тепла и тихих разговоров в полумраке библиотеки. Они позволили себе иллюзию победы — иллюзию, которую их старый враг, граф Малькольм Рейс, выпестовал и взрастил с адским терпением, словно ядовитый гриб в тени старого пня.

Граф Рейс не был сломлен. Он был отодвинут, прижат к стене, вынужден отступить. Королевская воля, обрушившаяся на него после исповеди Доминика, лишила его открытой власти, политического влияния, значительной части состояния. Но не лишила хитроумия змеи, загнанной в угол. Не лишила той паутины тёмных связей, что годами плелась в подвалах министерств и в кабинетах с зашторенными окнами. Он избежал эшафота и Тауэра, но не избежал жгучего, всепоглощающего желания мести. И месяц тишины был ему нужен не для того, чтобы скорбеть о потерянном, а для того, чтобы ковать своё последнее, самое изощрённое оружие. Он понял одну простую вещь: чтобы уничтожить «Лорда Без Сердца», нужно было не просто убить его физически. Нужно было разбить ту хрустальную крепость ледяного достоинства, что защищала его душу. Нужно было отнять у него всё, что он, сам того не ведая, позволил себе полюбить: его доброе имя, его свободу, его титул. И ту женщину, что стала его главной слабостью и силой.

И вот, в хмурое утро, когда небо над Лондоном нависло низко и серо, словно свинцовая крышка, механизм мести пришёл в движение.

Заседание Тайного совета в тот день было назначено на ранний час, что само по себе являлось дурным предзнаменованием. Воздух в позолоченном зале Сент-Джеймсского дворца был тяжёл от запаха старого воска, пыли с бархатных портьер и скрытого напряжения. Члены совета, облачённые в тёмные, строгие камзолы, перешёптывались вполголоса, бросая украдкой взгляды на тяжёлые дубовые двери. Король, восседавшим на невысоком троне в глубине зала, выглядел уставшим и невероятно старым; морщины у его глаз легли глубже, а пальцы, лежавшие на резных львиных головах подлокотников, были бескровно-белы. Он знал. Он знал, что должно произойти, и эта знание тяготило его, как свинцовый плащ, но даже королевская воля иногда должна склониться перед видимостью закона, перед грубой силой интриги, выставленной напоказ.

Герцог Доминик Блэквуд вошёл последним. Его чёрный сюртук был безупречен, осанка — прямой линией вызова. Он шёл тем мерным, неспешным шагом, каким шёл на дуэль или в бой. Рядом с ним, чуть позади, в платье глубокого синего цвета, цвета верности и тревоги, шла Эвелина. Её рука лежала на его согнутой в локте руке, и под тонкой перчаткой она чувствовала стальную напряжённость его мускулов. Они не обменялись ни словом. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано в тишине их спальни на рассвете, в долгом, безмолвном взгляде, которым они провожали друг друга утром.

Их места были в первом ряду, прямо перед королевским помостом. Доминик помог Эвелине сесть, и лишь затем опустился рядом, его профиль, высеченный из мрамора, был обращён к трону. Он видел, как граф Рейс, занявший место в самом дальнем углу, в тени колонны, наблюдает за ним. Взгляд Рейса был лишён прежней надменности; в нём горел холодный, мерцающий огонь абсолютной, бескомпромиссной ненависти.

Церемония началась с чтения протоколов, скучных и монотонных. Затем слово взял лорд-канцлер, сухой и педантичный старик. Он говорил о торговых договорах, о поставках зерна, о спорах по поводу огораживания земель. Голос его был похож на жужжание мухи о стекло. Эвелина чувствовала, как тревога, сжавшая её сердце в ледяной ком, начинает понемногу отступать. Может быть, она ошиблась? Может быть, это просто обычное заседание?

И тогда слово попросил граф Рейс.

Он поднялся со своего места медленно, с видом человека, несущего непосильную ношу. Его некогда богатые одежды теперь казались поношенными, лицо осунулось, но в глазах по-прежнему жил острый, цепкий ум. Он не сразу заговорил, дав своему виду произвести нужное впечатление — впечатление раскаявшегося грешника, вынужденного совершить ужасный, но необходимый долг.

— Ваше Величество, милорды, — начал он, и его голос, тихий и надтреснутый, заставил замолчать последний шёпот в зале. — То, что я должен поведать вам сегодня, причиняет мне невыразимую боль. Я говорил ранее о своих ошибках, о тех связях, что ослепили меня. Король, в своей бесконечной милости, даровал мне шанс искупления. И в процессе этого искупления, следуя долгу перед короной и отечеством, я… наткнулся на нечто. Нечто столь чудовищное, что поначалу отказывался верить собственным глазам.

Он сделал паузу, переводя взгляд на Доминика. В зале повисла гробовая тишина.

— Наш уважаемый коллега, герцог Блэквуд, — продолжил Рейс, и каждое слово падало, как капля ледяной воды, — долгие годы пользовался доверием короны. Его служение казалось безупречным. Его холодная отстранённость многими принималась за высшую степень порядочности. Но, милорды, под этой ледяной маской скрывалось иное. Скрывался человек, чьи амбиции простирались куда дальше границ нашего королевства. Человек, чья ненависть к… определённым лицам при дворе переросла в нечто большее — в ненависть к самой короне, что этих лиц терпела.

Доминик не пошевелился. Только уголок его рта дрогнул в едва уловимой, презрительной усмешке. Эвелина же почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Она инстинктивно схватилась за край кресла, её пальцы впились в бархат.

Рейс кивнул своему секретарю, тщедушному человечку с лицом церковной мыши, который тут же поднёс к нему лакированный ящик. Граф открыл его с театральной медлительностью и извлёк несколько листов бумаги.

— Эти документы, — провозгласил он, поднимая их так, чтобы все могли видеть аккуратные печати и строки вычурного почерка, — были перехвачены моими верными людьми. Они представляют собой тайную переписку между неким, якобы частным, лицом в Лондоне и резиденцией принца фон Штайнбурга в Гааге. Принц, как вам известно, является не только главой влиятельнейшего голландского торгового дома, но и доверенным лицом… Его Величества Императора Священной Римской империи. В этих письмах подробно обсуждаются условия предоставления займов, поставок оружия и даже… высадки десанта в обмен на определённые территориальные уступки после «смены власти». Подписи, милорды, скреплённые личной печатью герцога Олдриджа… то есть, герцога Блэквуда.

В зале поднялся гул, похожий на рой разгневанных пчёл. Лорды вскакивали с мест, кричали, требуя тишины и порядка. Король, не меняя выражения лица, тяжело опустил свой скипетр на пол, и звонкий стук дерева о мрамор заставил всех замолчать.

— Это ложь, — прозвучал в наступившей тишине голос Доминика. Он не повышал тона. Он просто констатировал факт. — Подделка, грубая и бездарная.

— О, я так и думал, что вы это скажете, — с притворной печалью покачал головой Рейс. — Поэтому я привёл свидетеля. Человека, который долгие годы вёл вашу личную переписку. Человека, чья совесть не позволила ему молчать дольше.

И в зал, сопровождаемый двумя гвардейцами, вошёл мистер Лоуренс.

Эвелина едва сдержала вскрик. Старый секретарь, её первый друг в замке, её проводник и союзник, шёл, не поднимая глаз. Его лицо было серым, как пепел, руки дрожали. Он остановился перед советом, и его тихий, прерывающийся голос был едва слышен.

— Я… я подтверждаю, — прошептал он. — Печать… герцога. Она хранилась в его личном сейфе. Я видел… я видел, как он сам… оттискивал её на этих письмах. Три ночи назад. Я больше не мог… я не мог молчать.

Это была высшая степень предательства. И высшая степень мастерства Рейса — найти самую уязвимую точку и надавить на неё. Эвелина не знала, что заставило Лоуренса пойти на это — угрозы, шантаж, обещания. Но результат был налицо.

Король закрыл глаза на мгновение, а когда открыл, в них читалась лишь усталая решимость.

— Герцог Доминик Блэквуд, — произнёс он, и его голос прозвучал гулко и торжественно, как погребальный колокол, — вы слышите выдвинутые против вас обвинения в государственной измене, сношениях с иностранной державой с целью свержения законной власти. Что вы можете сказать в своё оправдание?

Доминик медленно поднялся. Он был на голову выше большинства присутствующих, и его фигура в тот момент казалась высеченной из одинокого утёса, о который вот-вот разобьётся буря.

— Ничего, Ваше Величество, — сказал он с ледяной ясностью. — Перед лицом такой лжи и такого театра любое оправдание бессмысленно. Моё служение короне и моя честь говорят сами за себя. Или говорили. До сегодняшнего дня.

— Ваша честь, милорд, — вкрадчиво вставил Рейс, — похоже, была всего лишь удачной мистификацией.

Король вздохнул.

— В соответствии с законом и на основании представленных свидетельств… я вынужден санкционировать ваш арест, герцог. Вы будете содержаться под стражей в Тауэре до суда пэров.

Он кивнул капитану гвардии. Тяжёлые шаги зазвучали по мрамору. Четверо гвардейцев в алых мундирах приблизились к Доминику.

В этот момент время для Эвелины замедлилось, превратившись в череду мучительных, ярких картин. Она видела, как мускулы на спине Доминика напряглись под тканью сюртука — древний инстинкт борца, готовящегося к схватке. Видела, как его пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели. Он мог бы сопротивляться. Мог бы уложить этих четверых на пол одним движением. Это был бы красивый, яростный конец.

Но он не сделал этого.

Вместо этого он повернул голову. И его взгляд встретился с её взглядом.

Этот взгляд прошёл сквозь шум, сквозь враждебные лица, сквозь всю пропасть обрушившейся катастрофы. В нём не было страха. Не было паники. Была лишь бесконечная, вселенская усталость — усталость воина, сражавшегося слишком долго в одиночку. Была бездна боли, которую она одна знала и понимала. Было горькое сожаление — не за себя, а за неё, за ту жизнь, которую они едва начали строить. И было… предупреждение. Ясное, как клинок: «Остерегайся. Они не остановятся на мне. Ты следующая. Живи. Беги». И прощание. Молчаливое, вечное прощание человека, который не верит, что они увидятся снова на этом свете.

Эвелина не могла вымолвить ни слова. Слёзы, горячие и солёные, подступили к горлу, но она сжала зубы до боли, не позволяя им пролиться. Она кивнула. Едва заметно. Но он увидел. Увидел её ответ: «Я поняла. Но я не сдамся. И я не убегу».

Гвардейцы взяли его под руки. Он не сопротивлялся, позволил вести себя, но его осанка по-прежнему оставалась осанкой повелителя, а не пленника. Когда он проходил мимо кресла Рейса, он на мгновение остановился и посмотрел прямо в глаза своему врагу. И в этом взгляде, лишённом всякой злобы, было нечто более страшное, чем ненависть: абсолютное, непоколебимое презрение. Презрение к тому, кто опустился столь низко. Рейс не выдержал этого взгляда и потупился.

И вот его повели к выходу. Тяжёлые дубовые двери распахнулись, впустив полосу бледного дневного света, и на его мгновение силуэт чёрного сюртука и гордо поднятой головы вырезался на этом фоне, как на гравюре, изображающей падение титана. Затем двери захлопнулись с глухим, окончательным стуком.

Зал взорвался хаосом голосов. Но для Эвелины всё это превратилось в отдалённый, невнятный гул. Она сидела, не двигаясь, глядя на пустое место рядом с собой. На обивке кресла, где только что лежала его рука, осталась едва заметная вмятина. Она медленно, будто во сне, протянула руку и коснулась этого места. Ткань была ещё тёплой.

Её мир, тот хрупкий, выстраданный мир любви и доверия, что они построили за этот месяц, рухнул в одночасье. Но в груди, рядом с леденящим холодом ужаса и потери, зародилось иное чувство. Маленькое, твёрдое, как алмаз в угольной породе. Это была ярость. Не истеричная, не слепая, а холодная, расчётливая и безжалостная. Ярость женщины, у которой отняли самое дорогое. И она дала себе клятву — не перед алтарём, а перед этим пустым креслом в позолоченном зале предательства, — что она заставит графа Рейса и всех, кто стоял за этим, заплатить. Что она найдёт способ вытащить Доминика из мрачных глубин Тауэра. И что она сожжёт всю эту паутину лжи дотла, даже если для этого придётся принести в жертву всё, что у неё осталось.

Контракт? Он истекал через неделю. Теперь он не имел никакого значения. Её связывала с ним не бумага, а нечто гораздо более прочное — общая пролитая кровь, общие тайны, и та любовь, что выросла на этой пропитанной болью и опасностью почве. Она была герцогиней Блэквуд. И она собиралась доказать это всему миру. Начиная с сегодняшнего дня.