Контракт для герцогини

Глава 13

Сводки из деревни лежали перед ней тяжелым, но приятным грузом. Записи от миссис Нотт о новых выздоравливающих, счета на лекарства, список детей, регулярно посещающих занятия в сарае. Эвелина снова перечитала последнюю строку, написанную уверенным, хоть и простым почерком акушерки: «Миссис Уилер сама встала на ноги, говорит, готова присмотреть за малышами соседки, пока та на поденке. Процветаем, миледи. Спасибо».

Это «спасибо», простое и безыскусное, заставило её сердце сжаться от тепла, столь редкого в этих холодных стенах. Именно это чувство и желание поделиться маленькой победой заставили её отложить отчёты на завтра. Сейчас. Пока чувство не выцвело, не растворилось в формальностях делового утра.

Кабинет герцога находился в западном крыле. В это время суток коридоры погружались в глубокий, немой мрак, нарушаемый лишь редкими островками света от настенных светильников. Из-под массивной дубовой двери наверняка пробивалась золотая полоска — он всегда работал допоздна. Она постучала, сбалансировав папку в руке.

— Войдите, — послышался из-за двери голос. Низкий, уставший, лишённый обычной отточенной холодности.

Она вошла. Воздух был густ от запаха воска, старой бумаги и кофе. За огромным столом, утопая в тени от высокой лампы, сидел Доминик. Он не глядел на неё, его взгляд был прикован к разложенным перед ним документам, но что-то было не так. Его поза была неестественно скованной, плечи не привычно прямыми, а словно застывшими в каком-то неудобном положении. Левая рука лежала неподвижно на столе, в то время как правая с пером замерла в воздухе. Он слегка пошевелился, чтобы поправить сорочку у ворота, и Эвелина увидела, как его лицо на миг исказила едва уловимая гримаса, мгновенно подавленная. Но она успела её заметить.

— Ваша светлость, — начала она, задерживаясь у двери. — Я не хотела прерывать. Я принесла отчёты из деревни. Их можно оставить до утра, если вы заняты.

Он наконец поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни любопытства, лишь глубокая, вымотавшая его усталость.

— Нет, всё в порядке. Положите сюда, — он кивнул на свободный угол стола, не делая попытки взять папку сам.

Она приблизилась. При свете лампы она разглядела больше. Его пальцы, сжимавшие перо, были белее обычного, суставы выделялись. На лбу, у линии волос, блестела тонкая плёнка пота, не от духоты в комнате.

— Вы… всё хорошо? — спросила она, прежде чем успела обдумать слова. Вопрос повис в тишине, слишком личный, грубо врывающийся в установленные ими границы.

Он медленно опустил перо.

— Отлично, леди Блэквуд. Просто длинный день. Отчёты, говорите? Что-то срочное?

Голос был ровным, но в нём прозвучало металлическое напряжение, попытка отвести разговор в безопасное русло.

Она положила папку на указанное место.

— Ничего срочного. Напротив. Хорошие новости. Семья Уилер, та, где мать болела лихорадкой… ей значительно лучше. Она уже помогает соседям.

Он кивнул, отстранённо.

— Это похвально. Ваши… методы дают результаты.

Он снова попытался сменить положение, опираясь на спинку кресла, и сдержанный, резкий вдох вырвался у него сам собой. Он замолчал, стиснув зубы.

Эвелина сделала шаг назад, но её взгляд не отрывался от него. Сомнений не оставалось: он испытывал боль. Острую, изматывающую. И упорно игнорировал её, как будто она была ещё одним неудобным документом, который можно отложить в сторону.

— Вам не нужна помощь? — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Может, позвать камердинера? Или… я могу помочь.

Его глаза, ледяные и острые, вонзились в неё.

— Помощь? — он повторил с лёгкой, но ядовитой насмешкой. — И в чём именно вы можете помочь? Расшифровать бухгалтерские книги? Составить меню? Оставьте это, сударыня. Это не входит в условия нашего контракта. Я справлюсь сам.

Он попытался отодвинуть стул, чтобы встать, доказать своё утверждение, но движение оказалось слишком резким. Он замер, застыв в полусогнутом положении, лицо побледнело. Рука непроизвольно потянулась к левому плечу, к тому месту, где под тонкой тканью сорочки угадывалась неестественная жёсткость, будто что-то стягивало кожу и мышцы.

Их глаза встретились, и в воздухе что-то надломилось, тот хрупкий мост осторожного перемирия, что они начали строить. Взгляд Эвелины был прикован не к его лицу, а к тому обрывку бледной кожи, выглядывавшему из-под белья. Он не был от операции. Это был след ярости, разрушения, глубокого насилия над телом.

— Это что… — вырвалось у неё прежде, чем разум успел наложить вето. Голос звучал приглушённо, полный неподдельного ужаса, не любопытства. — Что это за шрам?

Вопрос повис в густом, внезапно похолодевшем воздухе кабинета.

Доминик замер. Не просто прекратил движение, а будто превратился в статую, высеченную из зимнего мрамора. Всё напряжение, вся боль, которую он не мог полностью скрыть секунду назад, разом ушли внутрь, спрессовались в невероятную, абсолютную неподвижность. Каждый мускул его лица окаменел. Даже тень усталости испарилась, сожжённая холодным пламенем, что зажглось в глубине его глаз. Он медленно, с неестественной, почти зловещей плавностью выпрямился, игнорируя очевидную боль, которую должно было причинить это движение. Его рука опустилась от ворота, и он намеренно, с отчётливым усилием воли, повернулся к ней так, чтобы шрам скрылся из виду.

— Что это? — повторил он её слова. Его голос утратил последние следы усталости, став чистым, резким и абсолютно безжизненным, как удар льда о лёд. — Это, моя дорогая жена, — он сделал особый, ядовитый акцент на последнем слове, — всего лишь памятный сувенир. Напоминание о том, что не все мои враги столь же беззубы и безобидны, как светские сплетники на ваших милых приёмах.

Он произнёс это с лёгкой, циничной усмешкой, которая даже не пыталась быть искренней. Это была маска, натянутая на другую маску, и обе были непроницаемы.

— Но, уверяю вас, — продолжил он, и его тон стал гладким, как полированная сталь, — он полностью зажил. Не осталось ни малейшей чувствительности. Никакой трагедии, никакой героической истории, которая могла бы заинтересовать романтичную натуру. Просто старый изъян. Как пятно на обоях. Не стоит вашего внимания.

Эвелина стояла, словно оглушённая. Его слова, их тон, эта нарочитая легкомысленность были оскорбительны. Они кричали о лжи громче любой истерики.

— Я не интересуюсь романтикой, — возразила она тихо, но твёрдо, заставляя свой голос не дрогнуть. — Я вижу, что вам больно. Сейчас. В эту минуту. Вы едва могли пошевелиться.

— То, что вы видите или думаете, что видите, леди Блэквуд, — перебил он её, не повышая голоса, но с такой силой окончательности, что она невольно замолчала, — не имеет никакого значения. Моё физическое состояние не входит в круг ваших обязанностей, равно как и моё прошлое. Наш договор чёток и ясен. Вы управляете хозяйством, я обеспечиваю вам положение. Ничего более. Эта тема закрыта.

Он повернулся к столу, демонстративно взяв верхний документ из её папки. Его движения были теперь жёсткими, резкими, будто управляемыми одной лишь волей.

— Отчёты я просмотрю. Благодарю за своевременную доставку. Если в деревне нет ничего, что требовало бы немедленного финансирования или моего личного вмешательства… — он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе прямым указанием, — то, полагаю, на сегодня всё. Вечер поздний. Вам стоит отдохнуть.

Это было не предложение. Это был приказ, завуалированный в безупречно вежливую форму. Он снова стал тем Герцогом Блэквудом, «Лордом Без Сердца», который нанял её по контракту. Все проблески чего-то иного, усталость, мимолётное снятие маски — всё было заперто, заколочено наглухо, и дверь захлопнулась прямо перед её носом.

Эвелина поняла, что любые дальнейшие слова будут не просто бесполезны, но и опасны. Они отбросят их назад, к самому началу, к тем дням ледяного безразличия. В горле встал ком — от обиды, от гнева, от странного, щемящего сострадания, которое он так яростно отвергал.

— Конечно, — сказала она, и её собственный голос прозвучал чуждо и холодно в её ушах. — Спокойной ночи, ваша светлость.

Она не поклонилась. Просто развернулась и вышла из кабинета, тихо закрыв за собой тяжёлую дверь. Звук щеколды прозвучал как приговор.

На следующий день Эвелина пыталась погрузиться в рутину, но её мысли постоянно возвращались в тот тёмный кабинет, к ледяному голосу и тому бледному шраму, врезавшемуся в память чужой болью. Она чувствовала себя одновременно оскорблённой его грубостью и охваченной беспокойством, которое не могла объяснить сама себе. Он явно страдал, но выбрал вместо просьбы о помощи — насмешку и стену. Почему?

Она искала встречи с мистером Лоуренсом под предлогом согласования недельного меню и графика приёмов. Она застала его в небольшой канцелярии, примыкавшей к библиотеке, где он разбирал пачки писем.

— Доброе утро, мистер Лоуренс, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и деловито. — Я хотела бы обсудить предстоящий обед в среду. Герцог упомянул о возможном визите управляющего из северных поместий, но не уточнил деталей.

Лоуренс отложил перо и поднял на неё взгляд. Его обычно невозмутимые глаза сегодня казались подёрнутыми лёгкой дымкой беспокойства.

— Доброе утро, ваша светлость. Да, мистер Броун должен прибыть к полудню. Герцог просил устроить деловую трапезу, без лишних церемоний. В красной столовой, пожалуйста.

— Прекрасно, — кивнула Эвелина, делая пометку в своём блокноте. Она помолчала, перелистывая страницы, как бы собираясь с мыслями. — Кстати, о герцоге… Мне показалось, вчера вечером он выглядел… не совсем здоровым. Я застала его за работой допоздна. Он жаловался на… на последствия старой травмы, кажется?

Она произнесла это как можно более небрежно, не глядя на Лоуренса, концентрируясь на своих записях. Но её периферийное зрение уловило, как пальцы старика резко перестали перебирать конверты.

В комнате повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь тиканьем маятниковых часов на камине.

— Старой травмы? — наконец произнёс Лоуренс. Его голос потерял обычную плавность, в нём появилась трещина. — Он… он сказал это?

— Не совсем, — осторожно призналась Эвелина, теперь уже поднимая глаза. Она увидела, как лицо секретаря побледнело, а в глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. Не за себя. За другого. — Он отшутился. Но было видно, что ему больно. Очень. Шрам… он выглядит ужасающе.

При слове «шрам» Лоуренс вздрогнул, словно его хлестнули по щеке. Он отвернулся, его взгляд уставился в стену, но видел явно не её.

— Он снова… Он не должен был сидеть так долго в одном положении, — пробормотал старик почти про себя, и в его голосе сквозь профессиональную сдержанность прорвалась глубокая, выстраданная годами тревога. — В сырую погоду, да после всех этих стрессов… Он никогда не даёт себе покоя. Никогда.

— Мистер Лоуренс, — тихо, но настойчиво позвала его Эвелина, чувствуя, как сердце колотится в груди. Она приблизилась к столу. — Что это за травма? Что случилось?

Секретарь закрыл глаза на мгновение, словно борясь с внутренней битвой. Долг повелевал ему молчать. Но забота о человеке, которого он знал мальчиком и служил ему мужчиной, та забота, что читалась в каждом штрихе его усталого лица, перевешивала.

— Если это шрам от… от той дуэли… — начал он, и слова вырывались с трудом, обжигая его самого. — То он, ваша светлость, не может отпустить прошлое… — он резко оборвал себя, глаза широко раскрылись, полные ужаса от собственной проговорки. Он вскочил со стула, опираясь на стол дрожащими руками. — Прошу прощения. Глубоко прошу прощения, ваша светлость. Мне… мне не следовало говорить. Ни слова. Это не моя история. И не ваше дело.

Он выглядел не просто смущённым. Он выглядел раздавленным, будто предал самое святое доверие.

— Дуэли? — прошептала Эвелина, и мир вокруг замер. Всё встало на свои места и одновременно перевернулось с ног на голову. Лёд в его глазах, его ярость, когда она вмешалась в дела Грейсона, его постоянная настороженность, эта броня из безразличия… Всё это обретало ужасный, трагический контекст.

Лоуренс молчал, его лицо было каменной маской раскаяния. Он не ушёл. Он застыл на месте, ожидая, вероятно, её гнева, её вопросов, но больше всего — собственного приговора за предательство молчания, которое хранил годами. Глава завершилась этим висящим в воздухе словом — дуэли — эхом, которое било в виски и обещало, что истина, скрывающаяся за ним, будет страшнее любого её предположения.

Молчание в канцелярии стало густым, тяжёлым, как смола. Слово «дуэль» висело между ними, и мистер Лоуренс, казалось, готов был проглотить собственный язык, лишь бы забрать его обратно. Но было поздно. Щель в стене пробита, и из неё сочилась тьма.

— Мистер Лоуренс, — голос Эвелины звучал тихо, но неумолимо, как капля, точащая камень. Она не спрашивала. Она констатировала. — Вы не можете остановиться на полуслове. Вы сказали «ни физически, ни…». Ничто. Его душа? Его покой? О какой дуэли речь? Это связано с… с его семьёй?

При упоминании сестры Лоуренс вздрогнул, как от удара. Его плечи сгорбились под невидимой тяжестью. Он не сел обратно, а скорее рухнул на стул, постарев на глазах.

— Вы… вы настойчивы, ваша светлость, — прошептал он, не глядя на неё. — И проницательны. Слишком проницательны для его же блага. И для вашего собственного.

— Моё благо это покой построенный на зыбком песке неведения, — парировала Эвелина, подходя ближе. Она не хотела его запугиод после того, как леди Изабелла ушла, — начал он наконец, обречённо, словно диктуя смертный приговор. — Горе его былвать, но и отступать не собиралась. — Я живу в этом доме. Я вижу последствия. Вчера я видела боль, которую он предпочёл скрыть за шуткой и оскорблением. Я имею право понять, с чем имею дело. Хотя бы для того, чтобы не наступить на те же грабли снова.

Лоуренс долго смотрел в пустоту, его пальцы нервно теребили край стола. Борьба в нём была почти физически зримой.

— Это было… через год после того, как леди Изабелла ушла, — начал он наконец, обречённо, словно диктуя смертный приговор. — Горе его было… невыносимым. А мир — отвратительным и жестоким. И тогда один… один господин, — он выдохнул это слово с таким презрением, что оно звучало как ругательство, — позволил себе публичные замечания. В клубе. Распускал грязные слухи. О том, что её смерть не была несчастным случаем. Что она… что она навлекла позор на семью и предпочла уйти сама. И что её брат, герцог, скрывает правду, чтобы спасти фамильную честь.

Эвелина застыла, ощущая, как холод ползёт по её спине. Она представляла это: молодой Доминик, уже израненный потерей, вынужденный слушать, как грязными языками пачкают память той, кого он любил.

— Он не мог этого оставить, — голос Лоуренса стал сухим, безжизненным, как при чтении протокола. — Вызвал его. Немедленно. Никакие уговоры не помогали. Он был в ярости, какой я никогда не видел ни до, ни после. Холодной, безмолвной ярости, которая не оставляет места разуму. Дуэль была на пистолетах. На рассвете.

Он замолчал, глотая воздух.

— Соперник выстрелил первым. Пуля попала сюда, — Лоуренс бессознательно прикоснулся к своему левому плечу, чуть ниже ключицы. — Раздробила кость, прошла навылет. Врачи потом говорили, что он чудом выжил. Потерял много крови. Но он… он не упал. Он поднял свой пистолет. Прицелился. И выпустил пулю прямо в сердце клеветника.

В комнате стало тихо. Тиканье часов звучало как отсчёт секунд, отделявших тот кровавый рассвет от нынешнего дня.

— Он убил его, — прошептала Эвелина, не как вопрос, а как осознание неотвратимой цены.

— Да, — коротко кивнул Лоуренс. — Защитил её честь. Окончательно и бесповоротно. Свет осудил его за жестокость, за нарушение негласного правила — стрелять в воздух. Но они не понимали… для него это не была дуэль. Это была казнь. Правосудие, которое, как он верил, не смогло свершиться иным путём.

— И шрам… и его боль теперь…

— Физическая рана срослась плохо, — перебил её Лоуренс, всё так же монотонно. — Врачи сделали, что могли. Но в сырость, при усталости, при стрессе… она напоминает о себе. А другая рана… — он впервые посмотрел прямо на Эвелину, и в его глазах стояла бездонная печаль, — та, другая рана, ваша светлость, никогда не затянется. Он потерял сестру. А затем, чтобы спасти её тень от грязи, он убил человека и навсегда похоронил часть себя самого. Тот юноша, каким я его помнил… он умер на той самой поляне вместе с тем негодяем.

Эвелине стало нечем дышать. Картина складывалась с пугающей, мучительной ясностью. Его ледяная маска — это не высокомерие. Это шрамы, выстроенные в стену. Его ярость, когда она вмешалась в дело с землями — это не контроль, это панический страх. Страх, что её действия, её неподчинение, привлекут внимание новых врагов, новых опасностей, которые он больше не в силах контролировать, потому что цена последней победы оказалась для него непосильной. Он не злился на неё. Он боялся за неё. И, возможно, боялся того, что ему снова придётся кого-то защищать. Или убивать.

Она нечаянно ткнула пальцем не просто в старую травму. Она ткнула в открытый нерв всей его трагедии, в его незаживающую вину и бесконечную боль. И он, вместо того чтобы закричать, надел маску циника и вытолкал её вон.

— Он… он никогда не говорит об этом, — тихо добавил Лоуренс, видя, как меняется её лицо. — Никогда. Это тайна. Для всех. Сегодня я совершил непростительное предательство.

— Нет, — вырвалось у Эвелины. Она покачала головой, её мысли метались, пытаясь переработать услышанное. — Вы не предали. Вы… дали мне ключ. Чтобы не ломать дверь, пытаясь войти.

Но понимание не приносило облегчения. Оно приносило тяжесть, почти неподъёмную. Она теперь знала, что скрывается за титулом «Лорд Без Сердца». И это знание не давало права на панибратство или жалость. Оно давало лишь огромную ответственность и щемящее сострадание, которое нужно было хоронить где-то глубоко внутри, потому что он ненавидел бы его больше всего на свете.

Она осознала, какую рану задела. Не физическую. Ту, что была гораздо, гораздо глубже.