Космос.Today

Глава 3 Землю в иллюминаторе не видно

Ощущения от путешествия в десантном боте были так себе. Если представить себе весь комплекс радостей, которые чувствует человек во время взлета обычного пассажирского самолета, и умножить их на пять — примерно такое счастье и получится. Трясет, тошнит, гудит кругом, в башке — мутно, кишки внутри туловища перемешиваются, и в целом — очень невесело. Не знаю, так ли это ощущали Гагарин, Новицкий и Марина Василевская, или им было намного хуже?

Первые несколько минут я тупо страдал, а когда тряска уменьшилась — почувствовал, что начинаю засыпать. От полетов меня всегда здорово рубило в сон: что на самолетах, что на вертолетах. На космических кораблях летать пока не доводилось, и на десантных ботах — тоже. Я десантные боты вообще только в «Звездном десанте» видал, если честно.

Но это ведь не повод не дремануть! Рюкзак я запихал под сиденье, которые располагались вдоль бортов, по двенадцать штук с каждой стороны. Сумку с камерой перевесил на грудь, чтобы она не мешала удерживающей скобе, которая опускалась на плечи и удерживала человека в положении сидя, как на американских горках в парке аттракционов. Сунул под голову скатку из своей куртки и оперся на нее затылком. Теперь можно было не бояться, что башку будет сильно мотать из стороны в сторону!

В общем, я устроился вполне комфортно.

Перед тем, как вырубиться, я еще раз нашел взглядом Палыча и Раису, которые пытались о чем-то болтать, несмотря на жуткий гул, царящий вокруг. Остальные новоиспеченные рекруты тоже или перекрикивались, или думали каждый о своем. Им точно не спалось. А я слишком часто в последнее время дремал в грузовиках и вертолетах, а еще — внутри и на броне разных боевых машинок. Так что удерживающая скоба — это вообще роскошная роскошь! Шея, например, затекать не будет. Поудобнее устроившись на скатке из куртки, я закрыл глаза — и сразу же выключился.

…Перед глазами мельтешили «дворники», в лобовое стекло стучалась пурга, «равчик» бодро месил колесами снежную кашу. Настроение было поганое. Мартовский запоздалый снег показал всему городу кузькину мать, да и я весь издергался — только прилетел из Мьянмы, писал репортажи про ребят из РОСН «Зубр», ну, и про тамошние ужасы — тоже. Разрушенный землетрясением город, локальный апокалипсис, человеческие ноги, торчащие из груд щебня, которые раньше были жилыми домами, одуряющая жара, афтершоки и всеобщая истерика — такое кого хочешь из колеи выбьет. Меня так точно выбило.

Я, если честно, всю дорогу из Минского аэропорта мечтал добраться до квартиры и залезть в холодильник — там меня ждала бутылка «Катти Сарк». Не так, чтобы божественный нектар, но, по крайней мере, я смогу нормально заснуть. А тут еще и снег этот — не в тему… Обожаю белорусскую зиму, плавно перетекающую в весну. Пресловутое мерзкое «каля нуля» — от +3 до −3 по Цельсию, и слово «слякоть» в качестве глагола — через букву «а». Лучше уж сибирские морозы, ей-Богу!

Фонарь впереди, на перекрестке, мигнул и погас — сдохла лампочка, в самый неподходящий момент. Я отвлекся на этот чертов фонарь, смотрел на него секунды две, наверное — и упустил момент, когда из-за покрытых снежными шапками кустов на дороге появилась детская розовая коляска, которую толкала молодая женщина. Еще одну девочку, которая держала маму за руку, я вообще не видел — ударил по тормозам, машина пошла юзом, и я с ужасом осознал, что борт моей «тойоты» сшибает туда, в снежную мглу, всех троих…

— Ох, м-м-мать! — я встрепенулся, просыпаясь и глядя на окружающую действительность полубезумными глазами.

Этот сон мне снился, кажется, в сотый раз. И он был страшный до чертиков, потому что — про жизнь, а не про монстров и какие-то абстрактные ужасы. Самые страшные кошмары — они всегда внутри нас, а не за углом в темноте…

Нутро бота, молодые-старые люди в одинаковых комбинезонах, неяркая лампочка на потолке — все это помогло мне быстро сообразить, где я нахожусь и что происходило в последние десять дней. Космос! Я лечу в космос. Эта мысль заставила меня выдохнуть и блаженно улыбнуться.

На душе вдруг стало легко и радостно: я ведь сделал все, что мог! Их подлечат. Все нормально у них будет! Вон — коррекцию проведут или — уже провели. И, наверное, мучить детей не станут, заблокируют болевые ощущения. Они же, хоть инопланетяне, а тоже — люди! Доктор, например, с фиалковыми глазами, который меня препарировал — вроде бы вполне адекватный человек.

И проживут девчонки длинную большую жизнь, вырастут, отучатся, семьи заведут, своих детишек нарожают! Станут работать врачами, учителями, парикмахерами, водителями троллейбусов, певицами или — БелАЗы будут собирать на заводе в Жодино! Какая вообще разница — кем? Везде хорошие люди нужны, на всяком месте. Даже в космосе, ага.

— Мы, похоже, в безвоздушном пространстве, — вдруг сказал Кочубей, как будто прочитав мои мысли, и я понял, что не слышу больше гула, который давил на уши в начале полета. — Двигатели выключили, наверное. Идем по инерции?

Иллюминаторов конструкция бота не предусматривала, но Палыч молодым и совершенно фальшивым голосом все-таки пропел:

— И снится нам трава, трава у до-ома-а-а…

— Ваня, — сказала Зарецкая. — Уши вянут.

Вот так вот — он уже у нее «Ваня». Ну, и жук этот Палыч! Блин, на фоне Раисиных ста трех лет наша с ним разница в тридцатку как-то даже не смотрится. С другой стороны — он человек бывалый, явно познал дзен, это я все еще за стереотипы держусь…

В этот момент что-то стукнуло, грукнуло, и недалеко от меня в переборке обнаружилась дверь, которая соединяла десантный отсек с кабиной пилота. Тяжелая бронированная створка открылась, и перед нами предстал могучий небритый и коротко стриженный мужик в стильных-модных очках геометрических очертаний — явно дорогих и высокотехнологичных. На синеватых стеклах так и мелькали какие-то циферки и графики. Очки дополненной реальности — так это называется.

На мужике этом прекрасно и небрежно сидел комбинезон-хаки, точно такой, как на большинстве моих товарищей по несчастью. Нам их выдали на горной базе, вместе с парой комплектов белья, ботинками и гигиеническими принадлежностями. Хотя отличия в одежке, конечно, имелись: во-первых — красная повязка (широкая нашивка) на левом плече, как у народных дружинников; во-вторых — нарукавные знаки различия: две золотые галочки на красном фоне, как у командного состава Красной Армии до Великой Отечественной. А в-третьих — красный же шеврон на правом плече с черными серпом и молотом и надписью «ЧАПАЙ».

Черт знает, что все это значило. О внутреннем устройстве Русского Легиона ходило множество слухов, но большая часть информации поступала на Землю в виде пропагандистских роликов, сляпанных рефаим, и из редких сеансов связи легионеров с близкими родственниками. Много ли правды в письмах и звонках из армии? А в пропагандистских роликах? Хоро-о-оший вопрос.

Вообще-то именно мне и предстояло на него ответить. Я, как бы, отчасти поэтому и торчу тут, в этой высокотехнологичной консервной банке посреди космоса.

— Здравствуйте, товарищи легионеры! — рявкнул мужик и снял очки.

— Здравия желаем товарищ э-э-э-э… — вразнобой ответили кое-кто из нас.

Те, кто служил в армии, очевидно.

— Лейтенант? — предположил я, глядя на эти самые «галочки» на его рукаве.

— Лейтенант Парушкин, пилот и командир десантного бота, — сказал он. — Мне выпало сомнительное удовольствие сообщить детишкам, что Деда Мороза не существует…

— … а я знал, знал! — вздохнул Палыч. — Догадывался, что в детском садике нам подсовывали воспитательницу вместо бородатого волшебника. Вот так вот поверишь в чудо, а оказывается снова — какая-то дрочь.

— Шутник? В каком вы звании? — поднял бровь лейтенант.

— Старший прапорщик Длябога! 901-й отдельный десантно-штурмовой батальон, с семьдесят девятого года по восемьдесят пятый — Чехословакия! — отрапортовал Палыч и тут же добавил: — Рекомендация: технический специалист, этот… Иммун!

— А! — лицо лейтенанты Парушкина подобрело. — Тогда понятно. О чем я?

— О Дед Морозе, — сказал я.

— Еще один десантник? — повернулся ко мне пилот. — Вы тут все — шутники? Назовитесь!

— Гражданский я. Журналист. Тимур Сорока, Белорусское информационное агентство «Подорожник», — а потом спохватился: — Это раньше. Теперь — рекомендация «парамедик»…

— Военкор? — прищурился он явно недобро.

— Спецкор, — я поморщился. — Военкоры — при погонах или — в действующей армии. А я так — с боку припека.

— Вот и мы — с боку припека, — кивнул он, видимо удовлетворившись моим ответом. — «Ломоносова» в околоземном пространстве нет, мы с Коломасовым и Янгаевым на трех ботах забираем вас на БДК «Чапай», он на лунной орбите висит. А потом нам всем предстоит долгий и нудный путь к Орку. Вот там-то нас подберет дредноут Русского Легиона — и там ваша служба по-настоящему начнется. Не переживайте, скучать не придется… Симуляцию вы уже видели, так что вполне представляете, что вас ждет. Подучивать вас будут в соответствии с рекомендацией.

Про знаменитый «Ломоносов» и другие базовые корабли иностранных легионов людей на службе Доминиона Рефаим каждый из нас и слышал, и — видел. В тех самых пропагандистских роликах. А вот про боты, БДК и всяких прочих «Чапаев» — нет. С этим придется знакомиться с нуля…

— А пожрать дадут? — поинтересовался кто-то.

— Только на «Чапае», — пожал плечами Парушкин. — Привыкайте стойко переносить тяготы и лишения… И все такое прочее. Испражняться в отсеке, кстати, не советую, нам еще час лететь. А сортир конструкцией бота не предусмотрен!

И ушел обратно в кабину, и дверь за собой закрыл.

Я хмыкнул: вот так всегда. У тебя есть только то, что у тебя есть. Надежды на дядю, который о тебе позаботится, и у которого все схвачено — наивная фигня. Тысячу раз убеждался: когда едешь на задание «в поля» — не стоит рассчитывать, что тебя там покормят, или будет время сбегать в магазин… И что «там» будет магазин вообще. Может быть, городские журналисты, которые ходят по концертам и пресс-конференциям, где потом обязательно предусмотрены банкеты и фуршеты, будут иметь другое мнение на этот счет, но я — журналист полевой, и потому…

— Тушенку кто-нибудь будет? — спросил я, отщелкнул скобу с плеч — наверх, и полез в рюкзак. — Еще сухари есть.

— Сорока! — обрадовался Палыч. — Ты — золото! Давай сюда, мой дорогой друг! После процедур этих жрать хочется — сил нет! Желудок скоро винтом закрутится. Ты просто этот, как там… Спаситель и могучий избавитель. Рая, тушенку — будешь?

— Тушенку — нет, а вот сухарик погрызть — очень даже, — она белозубо улыбнулась, и я понял, почему девушке-бабушке хочется именно «погрызть».

Если последние лет тридцать сухари — только размоченные в чае или бульоне, то хрусткая ржаная корочка залетит от души! Зарецкая, кстати, тоже поняла, что я понял. Она ловко поймала пакет с сухарями, достала один и разгрызла его так аппетитно, что все остальные рекруты тоже зашевелились.

— Дай и мне там, что ли? — проговорил Кочубей. А потом добавил вежливо: — Пожалуйста. Сорока тебя зовут?

Зубы у него так и остались золотые, кстати. Что ж, у всех свои заскоки. У меня — патлы до плеч, у него — зубы. Если не запрещено — то почему бы и нет?

— Тимур меня зовут, — осклабился я. — Но пусть будет Сорока. Я своей фамилии не стесняюсь, она мне вполне нравится. Лови!

Конечно, пять банок тушенки и два кило сухарей на двадцать четыре человека — это капля в море, но — лучше, чем ничего. Совместная еда — она сближает, это однозначно. Кстати, ножи с собой оказались у многих, в основном — карманный складной вариант, иногда — вместе с вилкой и ложкой. Все-таки старшее поколение приспособлено к жизни гораздо лучше, чем мое, и точно лучше, чем следующее за нами… У одного парня (деда?) обнаружился запас барбарисок, и он передал целлофановый пакет с ними по кругу.

— Курить бросал — леденцы смоктал, — несколько виновато проговорил он. — Двадцать лет не курю, а привычка леденцы употреблять — осталась… Мне ж жонка моя их всегда покупала, а как померла — так я как будто на память о ней, понимаете?

Двадцать лет он не курит! Слышать такое от парня, которому и на вид-то было что-то около двадцати двух или двадцати пяти — дико. И про жонку, которая померла — тоже звучало очень странно. Постоянно приходилось мысленно бить себя по рукам: тут все как один — старше меня! Это нужно было учитывать и не напрягать дедушек с бабушками всякой ультрасовременной мутью… Хотя — именно мне этого можно не бояться. Я очень несовременный.

За едой беседа пошла веселее, все начали представляться, рассказывать — кто откуда родом, где родился, чем занимался… Возраст старались не упоминать специально, но волей-неволей оно всплывало. Как я понял — в большинстве своем у нас тут собрался народ от пятидесяти до семидесяти лет. Раиса оказалась самой старшей, я — самым молодым. Я особенно не вслушивался и не откровенничал — насколько мне было известно, в Русском легионе сейчас служило несколько десятков тысяч человек, и куда направят каждого из нас — одному Богу известно. Толку-то привыкать друг к другу?

С другой стороны — Парушкин обещал долгий и нудный полет на «Чапае»… Про «Чапая», кстати, тоже говорили.

— Видал у него серп и молот на рукаве? — значительно спрашивал один парень другого. — Наш человек! Советский!

— А название большого десантного корабля тебе ни о чем не говорит? Стали бы антисоветчики БДК «Чапаем» называть? — в тон ему продолжал второй. — Вот! У них там, наверное, социализм.

— С человеческим лицом! — усмехнулся золотозубо Кочубей.

— Тогда уж военный коммунизм, — хмыкнул худой рыжий парень, похожий на птицу. — Если мыслить логично.

Кажется, его фамилия была Новиков.

— Да уж не НЭП, — покосились на него.

В этот момент дверь в кабину опять раскрылась, и раздался голос лейтенанта Парушкина:

— Журналист! Эй! Журналист, у тебя еще тушенка есть?

— Есть изюм, — сказал я, заглядывая в рюкзак.

Тушенка у меня еще была — одна банка, и сухари — полпакета, но — кроме того, что у меня есть, у меня ничего нет, так что отдавать последнее я не хотел. А изюма хватало.

— О! Поделись изюмом, и я тебе дам ракурс! — обрадовался он. — У тебя ж камера с собой?

— С собой! — я нащупал фотоаппарат.

Камера у меня — классная, неубиваемая. «Экспедиция» — отечественная, созданная по программе импортозамещения. Может, наворотов у нее и меньше, чем в «Никонах», но для меня — в самый раз. Можно череп кому-нибудь проломить, например, и батареи на триста лет хватает. У меня и ноутбук белорусский дома остался — «Горизонт», тоже ничего такая машинка.

— Ну так бери аппарат, бери изюм и дуй сюда! Остальным — занять свои места, опустить фиксирующие скобы, пятнадцать минут до встречи с «Чапаем»!

Дверь открылась еще шире, и я под завистливыми взглядами остальных двинул в кабину. С изюмом и фотоаппаратом.

— О-хре-неть! — вот что я сказал в первую очередь. — Лобовое стекло — в космосе? Но это же полный бред!

— Ага. И теорию относительности на хрену вертеть — полный бред. И нано-роботами лечить опухоль мозга величиной с перепелиное яйцо, — покивал Парушкин. — Так что лобовое стекло — это еще мелочи. Окажешься на «Ломоносове» — вот там обалдеешь. А стекло — бронированное и щитками перекрывается во время жесткой посадки, так что охреневать особенно не от чего… Давай сюда изюм и садись в кресло. Пятнадцать минут — и увидишь легендарный БДК-1 «Чапай»!

Я уселся в кресло, оценив его эргономичность (не чета десантным сидениям!) и стал вертеть головой: кабина бота напоминала кабину боевого вертолета, разве что количество циферблатов, приборов и датчиков на приборной панели оказалось гораздо более скромным: основные показатели умещались на длинном узком вогнутом экране. Под ним помимо джойстика располагались кнопки, рычажки и крутёлочки непонятного предназначения. Лейтенант щелкнул каким-то тумблером, снова загудели двигатели.

— Пристегивайся! — сказал он. — Совершаем маневр.

Я пристегнулся, схватился за фотоаппарат… Смотреть на космос сквозь лобовое стекло десантного бота — это было очень, очень будоражаще. Тьма межпланетного пространства, свет далеких звезд, лунный диск — просто огромный, и восходящее над ним Солнце! Фантасмагорическая картина, просто дух захватывало. Я — в космосе, сдуреть можно!

Землю было не рассмотреть — то ли за Луной пряталась, то ли колыбель человечества мы за кормой оставили…

В поле зрения появились еще два бота — эдакие бронированные бочонки цвета хаки, они двигались лесенкой, справа и впереди от нас. Я тут же потянулся за фотоаппаратом — вид был классный! Не обманул лейтенант — дал ракурс!

— Парушкин на связи! — сказал пилот и ему ответили.

— Коломасов здесь.

— Янгаев на связи.

Их голоса раздавались откуда-то сверху, очевидно — из динамиков на потолке.

— «Чапай» видите? — мрачно спросил Парушкин. — А то приборы — фиксируют, а глаза — нет.

— «Чапай» вижу, от Солнца идет! — откликнулся хриплый Янгаев.

— Теперь и я вижу, — кивнул пилот и взялся за джойстик управления. — Маневр?

— Маневр!

Боты синхронно заложили вираж, дюзы двигателей исторгли снопы пламени, и я увидел стремительно приближающийся к нам силуэт корабля — тоже за каким-то чертом окрашенный в хаки! Ассиметричный, громадный, не меньше океанических круизных лайнеров, он напоминал гигантского крокодила своими обводами и цветом. Вдоль всего его борта шла алая полоса — точно такая же, как шевроны Парушкина.

— Говорит «Чапай», — раздался женский приятный голос. — Мы уже заждались. Ваш сектор — седьмой, стыкуйтесь, даю пеленг… Ну, как там на Земле, ребята?

да, да, у меня будут дурацкие нейросетевые космические корабли на иллюстрациях) не ищите тут разума, отпустите науку — пусть будет просто атмосферно)