Кто ты на Кэтнет?

4 Стеф

По дороге в школу на следующий день я вспоминала, как влипала во всякие истории.

В шестом классе у меня была такая полоса, когда случалась всякая фигня в нескольких школах подряд. В средней школе дети начинают по-настоящему обращать внимание, что в тебе не так, а во мне все было не так. У меня всегда была не та одежда. Волосы всегда не такие, как надо. Я поднимала руку, когда не надо, и не поднимала, когда надо, и никогда не понимала, как это узнать. И конечно, я была новенькой. Всегда.

Поэтому какой-то период в шестом классе я пыталась дать в нос любому, кто надо мной смеялся. Но, что круче всего, если я кого-нибудь била, а меня ловили, мама просто забирала меня от директора, загружала все в фургон и переезжала в другой город. Оставаться в городе, где я привлекла столько внимания, было слишком рискованно.

Но это все больше выматывало. Через некоторое время я стала стараться вести себя тише, что работало даже лучше. Даже в той школе в седьмом классе, где одна девочка назвала меня Стефания-дистрофания — она издевалась над моим именем, а не над телосложением, — а потом некоторые мальчишки стали писать на доске перед уроком разные объяснения, почему я дистрофичка.

Если подумать, надо было просто дать кому-нибудь в нос в этой наффной школе. Следующая школа все равно оказалась куда лучше.

Я теперь, конечно, стала старовата для драк, но можно напроситься на неприятности и здесь, чтобы переехать. Как знать, вдруг в следующей школе будет испанский и литература без «Алой буквы».

Трудновато, правда, вот так взять и избавиться от привычки держаться незаметно. Подыскать возможность будет не слишком просто.

На уроке истории было маловато простора для плохого поведения; учитель запускал слайды, с которых надо было кучу всего списывать, закидывал ноги на парту, откидывался с книжкой, и — почти наверняка — засыпал. Я переписала конспект и достала почитать свою книжку. Большинство учеников торчали в телефонах, не считая нескольких особо прилежных на первом ряду. Они, судя по всему, делали домашку по другим предметам.

На уроке изучения животных рассказывали про жуткие болезни. Показывали фотографии чего-то под названием «легочная нематода». И хотя зрелище было абсолютно отвратительным, я отвлеклась и перестала думать, как бы устроить себе проблемы. Но вот началась литература.

Наша учительница, мисс Кэмпбелл, — молодая симпатичная блондинка, но со скучающим и усталым голосом, как у брюзгливой древней училки, считающей дни до пенсии. Она вполсилы пыталась увлечь учеников обсуждением книги. Никто не клюнул. Она стала читать лекцию и все больше раздражалась. Мне показалось, ей тоже не нравилась эта книжка.

Рейчел снова рисовала. Сегодня дракона с распростертыми крыльями и выгнутой шеей. Она сделала несколько набросков, попробовала по-разному нарисовать крылья и шею. Потом дорисовала хитроватую морду, как будто дракон не прочь поболтать, прежде чем тебя съесть.

Мисс Кэмпбелл говорила о темах «Алой буквы». На этот раз я сама могла бы прочитать лекцию о чувстве вины, мести, возмездии, об алой букве, обо всем. Вместо этого я смотрела, как Рейчел рисует. К сожалению, это, видимо, и привлекло внимание мисс Кэмпбелл, потому что она подошла и схватила тетрадку Рейчел с парты. Потом с презрением ее рассмотрела.

— Что-то не похоже на способы конспектирования, которым вас учили в девятом классе.

Рейчел молчала. Учительница вырвала страницу с рисунком и бросила тетрадку обратно на парту.

— Мисс Адамс, вам что, примерещилось, будто в «Алой букве» есть драконы?

— Нет, — пробормотала Рейчел.

— Когда на прошлом уроке мы обсуждали идею, что американская литература воспринимает дикую природу и как источник чистоты, и как обитель дьявола, вы, может быть, решили, что в следующую свою прогулку по лесу наткнетесь на дракона?

Это такой приемчик у злобных учителей — поизмываться над одним человеком, чтобы остальные посмеялись над жертвой, вот только у мисс Кэмпбелл не очень выходило. Никто не смеялся. Рейчел подняла голову и бросила мисс Кэмпбелл взгляд, полный жгучей ярости. Та сжала губы, сделала движение руками, и тут я поняла, что она сейчас разорвет рисунок пополам.

Я вскочила и вырвала листок у нее из рук.

— Нетушки! — заорала я и запихнула рисунок в свою тетрадь, чтоб она не смогла его выхватить. — Не ваше!

Вот тут уже все засмеялись. Я скрестила руки, ожидая, когда учительница отправит меня к директору. Интересно, получится ли вернуть Рейчел рисунок до того, как меня отчислят и мама увезет в следующий город.

Но мисс Кэмпбелл крикнула «Тихо все!» моим одноклассникам и «Садись!» мне — и продолжила лекцию как ни в чем не бывало.

После урока, когда мы выходили в коридор, я отдала Рейчел ее рисунок.

— Спасибо, — сказала она и аккуратно положила его в папку, полную рисунков. Потом повернулась к подошедшей девочке с сильно подведенными глазами. — Сядешь с нами на обеде?

Все подвинулись, когда я подошла с подносом, и Рейчел меня представила. Девочку с подводкой звали Брайони. Мне показалось, она была отчасти черная, но я могу ошибаться. Рейчел и все остальные были белые. Думаю, Брайони была единственной небелой девочкой в этой школе.

— И почему ты в Нью-Кобурге? — спросила она. — Серьезно, я бы сюда по доброй воле не переехала.

— Аренда дешевая, — ответила я, потому что мама велела мне так отвечать на подобные вопросы. Во-первых, это правда, а во-вторых — скучно.

Я заметила, что у всех за столом кроме обеда были злаковые батончики, например «батончик с киноа и асаи от Солнечной фермы» и «с новым улучшенным вкусом», если верить обертке. Солнечная ферма — это бренд местной фабрики. Наверное, у всех родители там работали и приносили батончики домой бесплатно.

Они спросили, откуда я. Я сказала, что из Фиф-Ривер-Фоллз, штат Миннесота, потому что оттуда приехала. Кто-то, у кого там жил дядя, спросил, ходила ли я кататься на ватрушках (нет) или в деревню первых поселенцев (тоже нет) и не занимают ли там все рабочие места роботы.

— Там вообще-то целая компания, которая производит компоненты для роботов, так что на самом деле даже наоборот, — ответила я.

— Роботы еще не захватили Солнечную ферму, но, наверное, через пару лет захватят, — сказала Брайони, и все закивали.

— Как тебе Нью-Кобург? — спросил кто-то.

— Тут все очень дружелюбные, — ответила я. Во-первых, это действительно было так, раз я сидела тут за обедом и со мной разговаривали, а во-вторых — понятно, что именно это люди хотят слышать про свой городок.

Другая девочка хотела посплетничать про вечеринку в каком-то заброшенном доме на бывшей ферме, на которую они все ходили летом. Я попыталась изобразить интерес, хотя мне вообще не было интересно. Но старшую школу легче вынести, если есть с кем сесть на обеде.

На Брайони была рубашка без рукавов, на плече красовалась чернильная виноградная лоза, обвивавшая левую руку. Наверняка сделано было маркером, а не хной, которая дольше держится. Рисунок был куда лучше, чем боди-арт, который я видела у многих в Фиф-Ривер-Фоллз. Я тут же подумала, уж не Рейчел ли это нарисовала. У другой девочки за столом оказалась целая связка тонких маркеров. Она передала их Рейчел, пока все болтали, и та очень точно нарисовала бабочку на руке другой девочки.

Даже когда у меня были друзья, никто из них никогда не предлагал сделать мне боди-арт. А единственный раз, когда предложили, был в школе, где правила запрещали ходить с рисунками на коже на видных местах. Пришлось бы носить длинные рукава, пока чернила не сойдут. Довольно бессмысленно. Я всегда завидовала, если видела непринужденную близость между друзьями, и сегодняшний случай не был исключением.

Раздался звонок; Рейчел дорисовала пару деталей и закрыла колпачок.

— Пошли, — сказала она мне.

На МХК мы опять рисовали. Сегодня нам предложили пробовать разные материалы, и учитель расставил на нескольких столиках стаканчики с углем, сухой и масляной пастелью и цветными карандашами. Разложил везде маленькие листочки хорошей бумаги для рисования размером с открытку, чтобы мы двигались от стола к столу. Я как хвост ходила за Рейчел, а она сразу направилась к пастели и поставила перед собой открытку с колибри, чтобы рисовать с натуры.

Я была почти уверена, что кроме меня и Рейчел на этом уроке все укуренные.

— Где ты научилась так хорошо рисовать? — спросила я.

Она прошлась критическим взглядом по моему бездарному рисунку с ирисом. Я выбрала что-то простое на вид для рисования. Как же, простое.

— Ты рисовала, когда была маленькая? — спросила она.

— Да. — Я в основном рисовала людей. Получалось плохо. Какое-то время я рисовала человекоподобных кроликов. Они тоже были так себе. Мама держала для меня мелки и бумагу, когда мы переезжали из города в город, но не думаю, что мои рисунки добирались до машины при переезде.

— Сколько тебе было, когда ты перестала рисовать ради удовольствия?

— Не помню. Когда-то в началке, наверное.

— Большинство людей перестают рисовать, когда они маленькие, поэтому их рисунки так и остаются детскими. А если не бросать, начинаешь рисовать лучше.

К нам подошла одна из укуренных с фломастером. В надежде, что Рейчел сделает ей боди-арт.

— Одну только бабочку? — умоляла она.

— Подходи на обеде, — ответила Рейчел, возвращаясь к рисунку и смазывая крылья птицы пальцем.

— Ты прямо мастер, — сказала я. — Судя по всему. — Я показала на расстроенную девочку, вернувшуюся к своей парте.

— Ну, я действительно много рисую. — Рейчел потянулась убрать волосы с лица, посмотрела на запачканные пальцы и передумала. Я протянула руку и убрала ей волосы за ухо, а она косо мне улыбнулась.

— Значит, ты не рисуешь. А что ты делаешь?

— Иногда фотографирую.

— Я думала, у тебя нет телефона.

— У меня есть цифровая камера, просто без телефона. На этом уроке разрешают заниматься фотографией?

— Нет, но тебе не нужно рисовать хорошо, чтобы получить пятерку. Достаточно ходить на уроки и показывать, что стараешься.

Я оглянулась и понизила голос:

— Похоже, сюда пихают всех, кто на грани отчисления.

— Да, так и есть. Но еще и тех, кто любит искусство. Ты из каких?

— О, меня точно считают на грани отчисления. Это же моя пятая старшая школа.

— Погоди, пятая? В каком ты классе?

— В одиннадцатом.

— Тебя выгнали из предыдущих четырех?

— Нет, просто мы с мамой много переезжаем.

Рейчел посмотрела на меня с интересом, потом вновь занялась рисунком.

— Это ей из-за работы приходится все время переезжать?

— Нет.

— Вы скрываетесь от закона?

Это был довольно необычный вопрос, и, подняв глаза, я не могла понять, шутит Рейчел или нет.

— Если бы и бежали, я бы вряд ли тебе сказала.

— Может быть, — ответила Рейчел. — Когда я училась в шестом, тут проездом была девочка, которая так и сказала — ее родители скрываются от закона. Но оказалось, они просто были психически больные.

— Правда? — Я была заинтригована. Я редко слышала о других хронических путешественниках. — Мы убегаем от моего отца, а не от закона. Он опасен. Не знаю, почему мама не поговорит с полицией или еще с кем, вместо того чтобы переезжать.

— Ну, полиция здесь отстойная, — сказала Рейчел. — Прошлой весной накрыли одну тусовку…

— Это о ней вы говорили за обедом?

— Нет, это было летом. Прошлой весной была большая тусовка у старшеклассников, все собрались у одной пещеры. Когда появилась полиция, они разбежались, и, разумеется, чисто по случайности полиция погналась за Брайони. А я была с ней, так что забрали обеих. А потом еще заставили дышать в трубочки, и я тебе клянусь, только больше разозлились, когда поняли, что мы не пили. Тогда они сказали, что мы, наверное, употребляли что-нибудь потяжелее.

— А вы употребляли?

— Нет! Короче, моя мама и мама Брайони нашли адвоката, и дело замяли, но у нас в городе всего пять копов, и они все меня ненавидят. Как и Брайони, но ее они и так ненавидели, потому что у нее черная мама.

Зашибись городок. Мне нравилась Рейчел, но кажется, она была единственным, что тут было хорошего. Ну и может быть, Брайони. Все равно. Чем раньше заставлю маму переехать, тем лучше. Интересно, почему учительница литературы не отправила меня к директору? Странно.

Когда я пришла домой, мама спала. Это можно было считать ухудшением по сравнению со вчерашним вечером, когда она сидела уставившись в стенку. Я перекусила и вышла на улицу с фотоаппаратом. Перед домом, где мы живем, был двор, но без нормального сада. Посреди двора возвышался столб с фонарем. Кто-то соорудил нечто вроде клумбы из кирпичей у его основания и посадил цветы. Но лето выдалось сухое, и еле живые цветы выглядели печально, потому что никто их не поливал. Трава во дворе хрустела.

Через улицу виднелся газон, который хозяева явно усердно поливали. На траве стояла статуя гуся, наряженного в тряпичный чепчик.

Я сняла гуся и цветы, а потом заметила на фонаре на маленьких железных завитках под самой лампой тучу паутинок с пауками. Редко можно встретить, чтобы пауки жили вместе помногу, но здесь они все могли прокормиться, ведь свет привлекал множество насекомых.

Я сфотографировала пауков и их паутинки, и задумалась: как называется такое скопление? Колония? Пауковая плетенка? Паучий кондоминиум? Паучий коллектив? Я никогда не была таким фанатом пауков, как Firestar, но, глядя на них через фотоаппарат, начинаешь их больше ценить: они умеют обрабатывать паутину или жертву двумя или четырьмя ловкими лапками одновременно. Вообще паутина — это круто, но тут она была спутанная, пыльная, вся в остатках мотыльков. У Firestar есть фотографии совершенно потрясающей паутины, которую паук сплел в углу их крыльца: она вся была в каплях росы и рассветных лучах. Паучий шедевр. Паучий шедевр уровня Рейчел, а не Стеф.

— Стеф, — позвала мама с порога.

Что ж, по крайней мере, она встала с кровати. Я оглянулась: уже смеркалось.

— Идти домой? — спросила я.

— Да, я хочу запереть.

Я направилась за ней в дом. Она заперла дверь и забаррикадировала ее стулом.

— Как прошел день? — спросила она, как будто пытаясь быть нормальной.

— Все ОК. Но школа тут ужасная.

Она поморщилась и ничего не ответила.

Может быть, у нее и впрямь психическое заболевание, а не страх перед реальной угрозой? Так мне казалось в дни, похожие на сегодняшний, когда она почти ни на что не реагировала. Правда, я не думала, что у нее галлюцинации. В любом случае я все равно не могла заставить ее пойти к психиатру, как не могла заставить вернуться в Фиф-Ривер-Фоллз.

Я знала, что это бессмысленно, но сказала:

— В Фиф-Ривер-Фоллз я могла бы пойти на испанский и не читала бы «Алую букву» по третьему разу. И могла бы ходить на фотографию.

— Прости, — ответила она.

Я отправилась к себе в комнату и загрузила фотографии в ноутбук, чтобы лучше их рассмотреть. Одна фотография с пауком вышла неплохо, и я выложила ее и отметила Firestar. Потом перешла в свой Котаун, чтобы пожаловаться всем на ужасную училку литературы.

— Поверить не могу, что она хотела порвать чужой рисунок, — откликнулся Марвин.

— Да, это вообще жесть, — написал Икосаэдр.

— Она старая? — спросила Гермиона. — Типа таких учителей, которые ненавидят детей, но продолжают преподавать, потому что через два года уйдут на пенсию?

— Нет, — ответила я. — Не седая, без морщин.

— Надо ее как-нибудь убедить уйти, — написали ЧеширКэт. — Сделать ей одолжение.

— Написать на небе «ты отстой, уволься», — предложили Firestar.

— Э-э, у меня нет самолета, — ответила я.

— Фломастером у нее на парте? — написали МегаШторм.

— Это вандализм! — хотя слушайте, если я хочу неприятностей… Правда, не уверена, что хочу вылететь из-за какого-то жалкого вандализма.

— Хоть что-нибудь хорошее есть в этой школе? — спросили ЧеширКэт.

— Рейчел, — ответила я. Сфотографировала ее рисунок со мной и загрузила.

— Это ты так выглядишь? — спросил Марвин.

— Да. Я ведь раньше не выкладывала свои фотографии? — Мне вдруг стало не по себе. Но это даже не фотография, просто рисунок! По идее на Кэтнет постили картинки с животными, но очень много кто выкладывал еще и селфи. Гермиона выкладывала. Икосаэдр выкладывал. Марвин, Firestar и ЧеширКэт — нет.

— А перейти в другой класс литературы ты не можешь? — спросили ЧеширКэт.

— Школа слишком маленькая, да к тому же Рейчел в этом классе. И другие уроки ведет та же учительница.

— Знаешь, я как раз проверяю, — продолжили ЧеширКэт, — можно купить дрон по вполне доступной цене, если хочешь попробовать написать в небе…

Когда на следующий день я пришла на литературу, на доске еще красовалось имя мисс Кэмпбелл, написанное ее замысловатым почерком. Но перед классом стояла незнакомая женщина. Судя по шепоту вокруг, это была директриса, и это было странно. Обычно директор выходит на замену в самом крайнем случае, скажем, если учительницу вырвало перед всем классом на втором уроке, и ей пришлось уйти посреди дня. Но если бы мисс Кэмпбелл вырвало, я бы точно узнала.

Директриса поморщилась, когда увидела, что мы проходим, и раздала красные учебники с названием на переплете «Путешествуя по американской литературе». Шестая глава была посвящена поэзии; она попросила нас по очереди прочесть вслух стихотворение на выбор.

— Мисс Кэмпбелл заболела? — спросил кто-то, и директриса замялась.

— Она позвонила сегодня утром и уволилась, — ответила она. — Мы найдем замену как можно скорее.

Все стали перешептываться. Мне было не по себе. Я ведь обычно старалась жить тихо и не светиться. И мне всегда становилось не по себе, когда происходило что-то странное, даже не имевшее ко мне отношения.

На обеде все говорили об исчезновении. Учителя редко просто так срываются и уходят, как бы они ни ненавидели свою работу. Прошел слух, что каким-то образом в ее уходе замешана я. Все это как-то связано с тем, что я выхватила рисунок Рейчел у нее из рук и будто бы ее толкнула.

— Это бред, — заявила Рейчел, когда история дошла до нашего стола. — Я сидела рядом. Стеф просто схватила мой рисунок. Мисс Кэмпбелл она не трогала.

— А я слышала еще одну историю, — сказала Брайони.

— От кого? — спросила другая девочка.

— От мамы. А она слышала ее от официантки в закусочной. Сегодня утром мисс Кэмпбелл села в машину, чтобы ехать на работу, и тут ей на капот с тридцати футов дрон сбросил коробку, набитую книжками под названием «Ты отстой, уволься». Она и уволилась. Достала телефон, позвонила и уволилась.

— Дроны так не работают, — сказал кто-то. — Они приземляются, чтобы доставить посылку. Всегда. Если бы они все бросали, посылки приземлялись бы нам на голову.

— Я знаю. Но мисс Кэмпбелл точно сказала, что коробку сбросили. Она продавила ей капот.

— Быть не может. Отказываюсь верить в такое.

— Это могли сделать хакеры.

— Хакеры такого не могут, да и зачем бы им это?

Рейчел посмотрела на меня. Она что, думала, это я? В смысле люди часто предполагают, что в любой непонятной фигне виновата новенькая. Поэтому мне и бывает не по себе, если что-то непонятное происходит одновременно с моим появлением. Но я знала, что я тут ни при чем. Моя мама занималась всякими околохакерскими штуками, но она же не занималась со мной компьютерной безопасностью, если не считать пары лекций, как заметать следы в интернете, чтобы отец не узнал, где мы.

Это сделала мама? Едва так подумав, я уже знала, что это бред. Мама делала все возможное, чтобы держаться незаметно, чтобы никто не обращал на нас внимания. Последнее, что она совершит, — это большой скандальный взлом ради того, чтобы убрать учительницу литературы, когда можно просто собрать вещи и укатить в Мичиган, Айову, Иллинойс или куда угодно еще. И откуда вообще ей знать, что я ненавидела свою учительницу? Я же рассказала об этом на Кэтнет, а не маме.

— Я не верю, — сказала Рейчел. — То есть я верю, что твоя мама слышала такую версию, Брайони, но я не верю, что это правда. Думаю, она просто поняла, что не тянет, и уволилась.

— Она сказала, что усвоила намек, и, по ее мнению, это было буквально послание свыше, — продолжила Брайони. — Я и от Луизы то же самое слышала, не только от мамы.

— Да, люди все время думают, что получают намеки свыше, — ответила Рейчел. — Только обычно под намеком не подразумевают дрон, который роняет книжки с высоты тридцати футов.

Я вдруг задумалась, а сплетничают ли обо мне в каждой школе, когда я ухожу, или никто этого даже не замечает. Никто ведь не заметил, что я перестала участвовать в разговоре. Если бы я взяла обед и ушла, они бы, наверное, заметили, но если просто взять и не прийти на следующее утро?.. Кто знает.

В Фиф-Ривер-Фоллз мне было с кем сесть за обедом, но вне школы я ни с кем не общалась. Они бы поинтересовались, куда я делась, но обсуждение вряд ли заняло больше пары минут. Я помнила их имена, но вдруг осознала, что не могу вспомнить их лица.

Рейчел заметила бы, если б я ушла. И я бы запомнила ее лицо.