«Если ты пойдешь со мною…». Документальная повесть

Глава двадцать восьмая Первое поселение в долине

Иеѓошуа прилагал огромные усилия, чтобы купить земли в Изреэльской долине. Он поддерживал постоянную связь с бейрутским эфенди Сурсуком и, узнав, что тот желает продать участки, обрабатываемые крестьянами из деревни Фула, помчался в Бейрут, чтобы заплатить задаток. Как обычно, он действовал стремительно и приобрел десятки дунамов земли для ИКА, не согласовав сделку с ее руководством. ИКА отказалось утвердить покупку. У Иеѓошуа снова начались неприятности, однако на этот раз он не остался в одиночестве. Ему помог доктор Руппин, директор компании «Акшарат ха-ишув», который понимал, что в делах, связанных с покупкой земель, необходимы быстрые решения.

Деревню Фула населяли бедные арабские крестьяне-арендаторы. Она располагалась на небольшом холме, окруженном каналом. В подвалах сохранившейся древней крепости крестьяне хранили солому, которой кормили скот. Места вокруг были дикие, однако недалеко от деревни проходила железная дорога.

Фула приносила эфенди Сурсуку больше беспокойства, чем выгоды. Близость железной дороги притягивала разбойников, охотившихся за сборщиками пошлин. После того как пассажиры уплачивали пошлины и поезд трогался, грабители отнимали у сборщиков только что полученные деньги.

По турецким законам все налоги следовало платить правителю района, который передавал деньги правителю округа. Тот пересылал их бейрутскому вали, а уж он отправлял часть из них в Константинополь, в государственную казну. По дороге деньги в больших количествах оседали на руках у всевозможных чиновников, озабоченных лишь тем, как бы присвоить сумму покрупнее. Сурсуку не раз и не два пришлось пострадать из-за воров и самому уплатить пошлину за проезд возле злополучной Фулы. Утомленный этими неприятностями, эфенди хотел избавиться от беспокойной деревни и прилегавших к ней земель, поэтому с большим облегчением взял задаток у Ханкина.

Но арендаторы, которые любили свою деревню и уже давно свыклись с присутствием грабителей, наотрез отказались покинуть ее. Они обратились за помощью к правителю Назарета Шукри Эль-Асли, и тот послал в Фулу солдат и наводнил прессу воззваниями, подстрекая палестинских арабов сообща воспротивиться основанию еврейского поселения возле деревни.

Правитель Назарета отказался утвердить сделку и не пожелал видеть Иеѓошуа. Он знал, что чем сильнее он противится, тем большую взятку сможет выжать из несчастных крестьян, привязанных к своей земле. Иеѓошуа обратился к его начальнику, правителю Акко, но и тот руководствовался такой же логикой: чем больше препятствий, тем крупнее вожделенная взятка. Оставалось надеяться лишь на благосклонность бейрутского вали.

В жизни Иеѓошуа снова наступили тяжелые дни. Он почти не говорил с Ольгой, но она чувствовала, как он страдает. Будто вернулись времена мучений из-за Хадеры и отсутствия Темкина. Иеѓошуа опять замкнулся и часами нервно расхаживал по квартире, лихорадочно обдумывая одному ему известные планы. Ольга не знала, как успокоить его. Обычные слова не помогали. Раньше ей было достаточно сказать: «Не обращай внимания на тех, кто тобой пренебрегает. Скоро они сами убедятся в твоей силе и мудрости», или: «Ты вызываешь зависть, потому что богачи предлагают тебе земли прежде, чем другим покупателям». Сейчас это не действовало. Ольге было еще труднее оттого, что она не знала, какие замыслы вынашивает ее муж, молча и раздраженно меряя шагами их крошечное жилище или внезапно вдруг выбегая на улицу, чтобы вскоре вернуться в еще более мрачном настроении. Она часто ходила в яффскую контору организации «Ахшарат ха-ишув» и старалась настроить ее директора в пользу Иеѓошуа. Артур Руппин был выходцем из Германии и привык к точности и дотошности в финансовых и торговых делах. Однако благодаря Ольге он понял, что не только денежные соображения должны определять политику покупки земель. Тем не менее он не сразу встал на сторону Иеѓошуа.

«Понимаете, — убеждала его Ольга, — мы ждали целых две тысячи лет и наконец возвращаемся в Палестину. Больше медлить нельзя. Надо не откладывая покупать все земли, которые продаются». Но Руппин не сдавался. «Не за любую цену, — говорил он. — Общественная касса — не бездонная бочка. Мы будем покупать только по реальным ценам». Ольга вела с ним долгие беседы о назначении народа и о способах его возрождения, приводила примеры из Библии. Он продолжал внешне упорствовать, но слова собеседницы заставляли его задуматься. В душе он соглашался с Ольгой. «В начале сотворил Бог небо и землю, — процитировала она как-то раз, — Земля же была безвидна и пуста». И добавила: «Вот и сейчас она „безвидна и пуста“, и мы должны привести ее в порядок. А для этого необходимо покупать ее и селиться на ней».

Бейрутский вали оттягивал утверждение сделки и воздвигал на пути Иеѓошуа всевозможные препятствия. Ольге вскоре стало ясно, что без серьезной протекции здесь не обойтись.

Она, конечно, не была знакома с вали и не знала никого из его приближенных. Считался он человеком трусливым, при этом вежливым. Это не предвещало ничего хорошего, потому что означало, что вали склонен давать обещания, которые побоится выполнить. Когда Иеѓошуа снова собрался в Бейрут, Ольга предупредила его, что высокопоставленный турок может посулить ему золотые горы, но верить ему никак нельзя. Она полагала, что сделка, скорее всего, провалится. Иеѓошуа понимал правоту жены, но решил все-таки сделать еще одну попытку. Ольга пообещала, что использует все свои возможности и связи, чтобы заставить вали сменить гнев на милость.

Понимая важность задачи, которую ставил перед собой Иеѓошуа, Артур Руппин вызвался сопровождать его. Директора «Ахшарат ха-ишув» привлекала возможность познакомиться с бейрутским представителем султана. Но еще больше ему хотелось посмотреть, как Ханкин ведет деловые переговоры, и изучить его характер. Он знал, что Ханкин человек незаурядный, одновременно упрямый и гибкий, способный извлечь воду из камня при помощи своих связей как с землевладельцами, так и с крестьянами, отказывающимися покинуть любимые места.

Когда Иеѓошуа и его спутник выехали из Яффы, на дворе бушевало ненастье. Зимний дождь промочил их насквозь, и непривычный к верховой езде Руппин тут же захворал. Им пришлось провести два дня в одном из поселений Нижней Галилеи, ожидая, пока он поправится. На третий день Иеѓошуа нанял повозку, и они отправились в путь. Лошади передвигались очень медленно, то и дело увязая в грязи.

Через два дня они добрались до Сидона, где попытались встретиться с заместителем правителя. Иеѓошуа надеялся убедить его оказать им помощь. Однако, не застав его в конторе, путники покинули город и направились прямо в Бейрут.

Дворец правителя, окруженный высокой каменной оградой с декоративными железными перилами наверху, располагался на склоне холма. Это было двухэтажное каменное здание. Вокруг него в изобилии росли стройные зеленые сосны. Вход охраняли два стражника в военной форме. Прилично одетый Руппин показал им свои документы и попросил позволения войти. Один из них, однако, что-то невнятно пробормотал по-турецки и жестом велел ему и Иеѓошуа подождать у ворот. Затем взбежал по высокой лестнице и исчез на долгое время. Вернувшись, он сказал, что правитель в отъезде и следует прийти через неделю. Иеѓошуа прекрасно понимал, что привратник лжет. Знал он также, что возражать ему нельзя ни под каким видом. Он прошептал что-то на ухо Руппину и увлек его прочь от дворца.

Ханкин пытался разъяснить своему спутнику разницу между жителями Востока и Запада в их отношении ко времени. Руппин привык с немецкой четкостью и скрупулезностью планировать свой день. На Востоке же надо научиться ждать. Иеѓошуа вовсе не был уверен, что правитель уехал, а если уехал, то вернется через неделю. Вполне возможно, им придется пробыть в Бейруте гораздо дольше. Поэтому, зная об увлечении Руппина редкими деревьями, он устраивал ему экскурсии по городу и окрестностям, показывая кедры, кипарисы и различные виды сосен.

Дожди не прекращались, и Артуру с Иеѓошуа приходилось проводить в гостинице по многу часов. Публика там была разношерстная: менялы, купцы, дипломаты, представители консульств. Разговаривая с ними, Артур понял, в чем состоит одно из главных отличий Запада от Востока. На Западе время размерено и размечено, здесь же оно течет как река. Там царит закон, здесь все открыто, все возможно. Там самое ничтожное обещание записывается в договор, с которого еще делаются копии, а тут все удовлетворяются словом чести. Там все делается по расписанию, здесь тебе говорят: «Букра, букра» — завтра, завтра.

Прошла неделя, а правитель и не думал возвращаться. Пришлось ждать еще неделю. Артур Руппин уже научился сдерживать свое нетерпение. Ханкин объяснил ему и то, что время, кажущееся потерянным, является самым ценным, потому что именно тогда происходят невидимые, но судьбоносные для человека процессы.

Впрочем, ничего не происходило. Их по-прежнему не пускали во дворец, и только спустя три недели правитель наконец согласился принять Иеѓошуа и его спутника.

Кабинет правителя больше походил на огромный зал. Пол был устлан цветистыми восточными коврами. По бокам в два ряда стояли каменные скамьи, тоже прикрытые ковриками. Дневной свет, проникая в вычурные окна, окрашивался синевой и золотом.

Тучное тело вали покоилось на подобии трона с подлокотниками в виде львиных голов. Могущественный чиновник взглянул на посетителей, почти не поднимая заплывших жиром век. Густые черные усищи окаймляли его двойной подбородок. Он поздоровался с вошедшими на ломаном английском, произнося слова на арабский манер, и подал знак могучему афганцу-слуге принести угощение. Афганец, усы которого напоминали тонкие мышиные хвосты, бесшумно вышел в покрытую резьбой и золотом дверь и тут же вернулся с позолоченным подносом в руках. На подносе стояли чашки с ароматным дымящимся чаем и блюдо, полное разных сладостей. Руппин кратко изложил просьбу и начал было показывать вали документы, но тот прервал его движением руки. Иеѓошуа и Артур оцепенели от ужаса. После всех усилий, связанных с покупкой земель Фулы, после многодневного ожидания в Бейруте, они добились наконец приема у недоступного правителя. И вот теперь он не желает даже взглянуть на документы, подтверждающие сделку. Но дальнейшее поведение вали изумило их еще больше. Он пригласил их угощаться и чувствовать себя как дома. После чая слуга принес сигары. Чувствовалось, что правитель хочет произвести на гостей хорошее впечатление. Наконец, проницательно глядя на посетителей из-под полуприкрытых век, он поинтересовался их секретными связями в России. Они вначале подумали, что мозги у него совсем заплыли жиром от безделья и порочной жизни. Турок снова спросил, знакомы ли они с высокопоставленными чиновниками в российском министерстве иностранных дел. И опять они не ответили. В конце концов вали позвал секретаря и продиктовал письмо, подтверждающее, что земли Фулы куплены в полном соответствии с законом, принадлежат евреям, и мешать им селиться там запрещается.

По возвращении домой Иеѓошуа описал Ольге свое изумление: три недели промучились они, пытаясь проникнуть к вали, давали взятки чиновникам и стражам, но ничего не помогало. И вдруг, когда они уже стали отчаиваться, видя, что даже самое испытанное средство — взятка — бессильно открыть перед ними двери дворца, правитель принял их и утвердил сделку, даже не взглянув на документы. Слушая Иеѓошуа, Ольга молча гладила белье. Когда он дошел до этого места в своем рассказе, она обожгла руку. Длинные волосы упали ей на лицо, скрывая наворачивающиеся на глаза слезы. Она плакала — то ли от облегчения, то ли от скрытой, давней тоски. Ольга понимала: снова Сергей Федоров совершил невозможное. Несколько недель назад она послала ему срочную телеграмму, в которой просила использовать свое влияние в министерстве иностранных дел и убедить турецкий двор в том, что покупка земель возле заброшенной палестинской деревушки Фула не угрожает безопасности Османской империи. Он это сделал.

Сделал для нее.

Иеѓошуа не заметил ее слез. Она еще долго продолжала водить утюгом по простыням. Муж сначала удивился ее молчанию, но был так возбужден успехом, что не задумался над необычным поведением жены.

Маня и Исраэль Шохаты по-прежнему жили в Хайфе, и у них в доме собирались члены организации «Ха-шомер». Туда приходили холостяки, когда чувствовали себя одиноко или болели, и Маня неизменно дарила им материнскую и сестринскую любовь. Там отдыхали сезонные сторожа, проработав лето или зиму в очередной колонии. Но прежде всего квартира Шохатов служила местом совещаний и составления планов на будущее. Иеѓошуа считал, что именно людям из «Ха-шомера» по плечу поселиться на землях арабской деревни Фула. Вместе с Ольгой он приехал в Хайфу, чтобы обсудить эту идею с Маней и Исраэлем. Исраэль работал тогда в одной из контор «Адар ха-Кармель», и Иеѓошуа решил поговорить с ним на работе. Ольга же направилась в немецкую колонию, где находилась квартирка Шохатов.

Было утро. Прохладный ветерок слегка колыхал муслиновую занавеску на окне. Женщины сидели на кухне и пили чай. Крошечная кухонька блистала чистотой. Медные кастрюли сияли и улыбались, прозрачность стеклянных шкафных дверец не омрачалась ни единым пятнышком. Белоснежная накрахмаленная скатерть покрывала небольшой стол. Когда Ольга вошла, Маня чистила рыбу, весело насвистывая. Ее маленькие проворные руки ловко справлялись со скользким, блестящим рыбьим телом. Сначала подруги болтали о том о сем, а когда Маня кончила работать, уселись пить чай.

«Помнишь Федорова? — спросила Ольга. — Помнишь, когда ты только приехала, я рассказывала тебе о человеке, которого любила в юности? Это было в Петербурге».

«Конечно, помню. Ты хотела меня успокоить и сказала, что отношения, которые начались там, надо там и оставить, а не тащить за собой в настоящее, словно вериги», — ответила Маня, пристально и испытующе глядя на Ольгу своими голубыми глазами.

«Но ты не поняла. Ты вся целиком находилась в прошлом, тебя переполняли гнев и раскаяние из-за того, что случилось у тебя с Зубатовым».

«Да, потому что чувство нельзя подчинить себе полностью. Его можно временно подавить, можно заставить себя действовать разумно и логично. Но все это помогает лишь ненадолго. Если чувство истинно, оно возвращается и поглощает всю душу».

Ольга опустила голову и после долгого молчания рассказала Мане, что написала Федорову в Петербург и попросила помочь переубедить бейрутского вали. У Федорова ведь большие связи в российском министерстве иностранных дел. Он выполнил ее просьбу, потому покупка деревни Фула и стала возможной.

«Скажи, Манечка, — спросила Ольга, после того как облегчила душу и впервые открыла, кто помог евреям начать заселение Изреэльской долины, — как ты думаешь, твой Зубатов знает Федорова? Я уверена, что знает. По крайней мере, ему известно о существовании такого офицера. Зубатов ведь всю Россию опутал сетью своих агентов, его информируют обо всем, что делают офицеры, следователи и сыщики. Если ему понадобится, он может узнать о Сереже любые подробности. Тогда ему донесут и о поведении Федорова здесь. Я уже давно хотела спросить тебя об этом, но что-то мешало мне, я боялась услышать страшное. Там все страдают болезненной подозрительностью, следят друг за другом. Может быть, тебе известно, чем занят сейчас Зубатов?»

«Сейчас ему очень плохо, — сказала Маня, и в ее голубых глазах появилось отрешенное выражение. — Он в тюрьме. В Одессе взбунтовались рабочие, и Зубатова обвиняют в том, что он поддерживал восстание, вместо того чтобы подавлять. Плеве его уволил. Знай, что власть всех тиранов временна. Они причиняют много страданий, но в конце концов получают по заслугам. Не бойся, он не может навредить ни Федорову, ни кому бы то ни было».

Из груди Ольги вырвался глубокий вздох, почти стон, в котором боль смешивалась с облегчением.