Малолетка. Не продавайся

Глава 2

В обезьяннике воняло мокрой тряпкой, ржавчиной и старым потом. Под потолком тускло горела жёлтая лампа в пыльном плафоне, на дне стекла лежали засохшие мошки. По стенам до половины облезла зелёная краска, выше серел растрескавшийся налёт.

Вдоль стены тянулась узкая деревянная лавка, отполированная до жирного блеска. На ней сидели мы. Лёха дышал часто и зло. Игорь молчал, качаясь вперёд-назад. Клёпа уже сыпался. Повязали его, скорее всего, за рожу: рваный шрам через скулу делал вид, будто пацан резаный и опасный. Младшим он врал, что заработал его в поножовщине, но я-то помнил правду: сорвался с дерева и распахал щёку о ветку. Клёпа был из тех, кто сначала потеет от страха, а потом ищет, кого сдать, лишь бы самому вылезти сухим.

За решёткой хлопали двери, брякали ключи, сипел дежурный телефон, а из соседнего закутка хрипло орал пьяный:

— Начальник, я свой!

В этом и было всё отделение: каждый второй тут числился чьим-нибудь «своим». А «своим» можно чуть больше.

— Тебе хана, понял? — зашипел Клёпа, косясь на дверь. — Рашпиль тебя с потрохами сожрёт. А ментам я сразу скажу, кто всё тут замутил.

Я даже головы к нему не повернул. На таких лишнее движение тратить — всё равно что спорить с грязью на ботинке.

— Тявкать будешь, когда спросят, — сказал я. — Пока заткнись.

Клёпа ещё шипел себе под нос, когда в коридоре звякнули ключи. К решётке подошёл сержант — плотный, небритый, в мятой форме. От него тянуло потом, куревом и дешёвым одеколоном. Он с ходу врезал дубинкой по прутьям. Железо звякнуло так зло, что Клёпа дёрнулся всем телом.

— Рты закрыли, мусор детдомовский! — рявкнул сержант.

Лёха сразу дёрнулся вперёд, Игорь напрягся. Сержант только этого и ждал: дай ему повод — и он с радостью покажет, кто здесь власть. Я повода не дал.

— По железу не бей. Я не глухой. Кого ведёшь?

Сержант уставился на меня с перекошенной рожей. Раздражение у него стало личным, а злой человек чаще торопится. Может, работать начнёт быстрее.

— Тебя, оборванец, — процедил он. — Майор заждался. Пошли. Расскажешь, как уважаемых людей жёг.

Из соседнего помещения опять донеслось:

— Начальник! Да я ж сказал: сукой буду, не я это!..

Сержант даже не дёрнулся. Отпер клетку, и я сразу увидел, как Лёха уже раскрывает рот — то ли огрызнуться, то ли ляпнуть такую херню, после которой станет совсем весело. Клёпа тоже вскинулся, почуяв шанс опять вякнуть.

— Без меня ни слова, — отрезал я. — Лёха, рот. Игорь, Клёпу придержи.

Игорь кивнул сразу. Лёха зло сглотнул, но заткнулся. Клёпа тоже осёкся и только шмыгнул носом.

Сержант защёлкнул браслеты на моих запястьях и нарочно дожал металл сильнее, чем надо. Показывал, что хозяин здесь он. Я дал ему наиграться.

За спиной сухо щёлкнул замок. Из глубины дежурки донёсся звон эмалированной кружки и чей-то кашель. Летняя жара стояла такая, что в отделении держали настежь всё, что вообще открывалось.

Пока меня вели по коридору, я успел заметить две вещи: здесь никто не торопился, и здесь никто не сомневался, что подростка можно оформить в любую форму, если взрослым так удобнее.

А вот кабинет, куда меня привели, был закрыт. Сержант постучал и открыл дверь только после разрешения изнутри.

В кабинете было не прохладнее, чем в обезьяннике. Только здесь жара мешалась с дымом дешёвых сигарет. На подоконнике мутнел графин, рядом чернел телефон с засаленной трубкой. У стены криво стоял шкаф, набитый папками. На столе, рядом с переполненной пепельницей, темнели круги от стаканов и прожжённый лак. У стола уже сидела заведующая. Она комкала платок, вытирала свои крокодильи слёзы и косилась на майора.

На углу стола лежал мятый пакет из гастронома; из-под папки торчали банка растворимого кофе и горлышко бутылки. Едва меня завели, майор сразу прикрыл это добро папкой и подтянул к себе.

— Вот он, красавец, — бросил сержант и толкнул меня вперёд, будто мешок с картошкой.

— Валерочка, ну что же вы натворили… — тут же запричитала заведующая. — Товарищ майор, снимите хоть наручники, он же…

— Пускай постоит, — отрезал майор, даже не поднимая глаз.

Я ждать разрешения не стал. Носком подтянул к себе стул и сел сам. Наручники звякнули о дерево. В таких местах нельзя дарить им удобную позу.

Только после этого майор поднял голову, кашлянул в кулак и посмотрел на меня. Лицо у него было усталое, усы — жёлтые, прокуренные.

— Всё будет хорошо, Валерочка, — зажужжала над ухом заведующая.

Майор покосился на настенные часы и кивком отпустил сержанта.

— Мы ещё кого-то ждём? — спросил я.

Он снова покосился на часы — уже раздражённо, будто сам вопрос его задел.

— Из инспекции по делам несовершеннолетних, — нехотя процедил он.

Понятно. Я ждал сейчас какую-нибудь жёсткую тётку. Спорить тут было не с чем: несовершеннолетний был как раз я.

Заведующая снова задышала в платок, майор уткнулся в бумаги, и тут в дверь постучали. Он сквозь зубы выматерился, убрал пепельницу в ящик, подтянул китель и бросил:

— Войдите.

Дверь открылась, и в кабинет вошла слишком молодая для этой прокуренной дыры женщина. Аккуратная, собранная, с папкой в руках, в чистой блузке, которая здесь выглядела почти вызывающе. Сбила она не красотой, а тем, что здесь ей было не место. Я ждал привычную мясорубку в юбке, а вошла почти девчонка.

Майор скривился так, будто ему подменили нужный инструмент.

— А где Виолетта Аркадьевна?

— В отпуске. Я за неё, — спокойно ответила инспектор.

И тут же перевела взгляд с меня на наручники, потом на майора:

— Почему несовершеннолетний в наручниках?

Майор шевельнул своими усами-щёткой, буркнул что-то невнятное, но наручники снимать не стал. Потом прищурился, смерил Веронику раздражённой усмешкой, будто прикидывал, сколько в ней реального веса, и спросил:

— Вы понимаете, куда лезете, Вероника… — он сделал короткую паузу. — Викторовна?

Инспектор не стала играть в оскорблённую честь.

— Понимаю.

Майор криво усмехнулся и постучал ручкой по столу.

— Ну тогда начнём. — Он раскрыл папку и неторопливо пролистнул несколько листов. — У Дёмина приводы. Драки. Мелкая кража. Снова драка. Картина знакомая. Парень горячий, с дисциплиной не дружит, на замечания отвечает кулаками.

Он захлопнул папку, поднял на меня глаза и с нажимом добавил:

— А теперь ещё и благотворителя огорчил. Уважаемого человека.

На этом слове всё встало на место. Майор уже решил, кого здесь прикроют, а кого оформят. Я даже не шелохнулся. Просто запомнил.

Вероника тоже.

Инспектор чуть подняла глаза, коротко глянула на майора и что-то отметила у себя в папке.

— Хочешь — пойдёшь как за нападение. Хочешь — как за поджог. Хочешь — вообще как отморозок, который чуть всех не спалил. Бумаги я подберу.

Майор раскладывал варианты, как карты на стол. Не важно, что там потом рассыплется. На малолетку и этого хватало — закрыть вопрос быстро и удобно.

Заведующая рядом тяжело вздохнула, ещё сильнее скомкала платок.

— Борис Иванович… ну что-то же можно сделать?

Это был старый спектакль. Один давил, другая просила «по-человечески», а нужный человек в конце сам подписывал себе удобную вину, чтобы все спокойно выдохнули и разошлись.

Майор, не меняя лица, подвинул ко мне заранее подготовленный лист. Бумага скользнула по столу и легла на самый край. Рядом он положил ручку, подался вперёд и заговорил почти доверительно, будто между нами вдруг нарисовалось мужское понимание:

— Но мы же люди понимающие. Подпишешь чистосердечное — и не будем лепить из тебя законченного отморозка. Пойдёшь как дурак, который сгоряча натворил, а не как зачинщик.

Сказал он это мягче, чем всё до этого, и оттого фраза звучала ещё грязнее. Бумага лежала передо мной как готовая ловушка. Самое мерзкое в таких листах было даже не то, что в них врут, а то, что потом именно эта ложь и станет правдой для всех остальных.

Я медленно качнул головой и даже не посмотрел на бумагу.

— Я ничего подписывать не стану.

И тут же добавил, всё так же ровно:

— Какой ещё коктейль, товарищ милиционер? Бутылка, тряпка и понт. Я ж пугал, не жёг.

Я не оправдывался. Сбивал ему удобную формулировку. Заведующая рядом дёрнулась, вцепилась в платок и почти умоляюще зашептала:

— Валера, не дури… Подпиши и разойдёмся. Иначе тебя на малолетку отправят, и никому лучше не станет.

Зинаиде нужно было одно: чтобы всё рассосалось, пусть даже за мой счёт. Вероника до этого молчала, смотрела и запоминала, но тут вмешалась сразу:

— Отказ фиксируем. Давить на несовершеннолетнего не надо.

Сказала она это спокойно, и оттого майора перекосило сильнее. При свидетелях продавить чистосердечное уже не выходило.

Усатый гад бодаться не стал, но раздражение у него стало почти видимым. Майор быстро просчитал расклад и решил расчистить себе окно.

— Вы правы, Вероника Викторовна. А знаете что… — он постучал пальцами по столу. — Возьмите у дежурного журнал. Надо сверить время, когда его доставили.

Потом майор повернулся к заведующей:

— А вы напишите объяснение, как ваш воспитанник в это влез. Бумагу возьмёте тоже у дежурного.

Формально всё выглядело чисто. По факту он просто выпихивал их из кабинета, чтобы остаться со мной без лишних ушей. Вероника поднялась первой. Заведующая тоже встала, просверлила меня взглядом, и обе вышли. Дверь закрылась. В кабинете стало тише, но не легче. Вот теперь начиналось настоящее. Пока в комнате были свидетели, он давил по правилам. Теперь мог перейти на ту часть работы, которая в бумагах не живёт.

Майор выждал секунду, сбросил служебный тон и заговорил тихо:

— Ты, щенок, не понял, где сидишь. Я тебе сейчас жизнь одним листом сверну.

Он подался вперёд, навис над столом и с глухим ударом врезал кулаком по столешнице рядом с моей рукой. Ручка подпрыгнула.

— Либо ты сейчас это подписываешь, либо отсюда поедешь как зачинщик. На малолетке тебя быстро научат уму.

Наручники на моих руках только подчёркивали расклад: кабинет его, бумага его, слово пока тоже его. Металл уже впился в запястья так, что кожа ныла. Ошибись я сейчас на полслова — дальше меня бы уже не слушали.

— Подписывай, сучёныш, — проскрежетал он.

Я посмотрел на майора и чуть вскинул бровь.

— Не кричите, Борис Иванович. У вас и без этого на столе лишнего полно.

На секунду я и сам перегнул. Если бы он сейчас решил не считать, а просто врезать и оформить сверху всё, что хотел, разговор бы на этом и кончился.

Мент замер на полсекунды, не сразу поняв, о чём я. Потом будто невзначай подвинул папку, накрывая пакет с магарычом. Вот тут он и дрогнул впервые. Не сильно. Но достаточно, чтобы стало ясно: бить меня ему пока проще, чем объяснять чужой подарок у себя на столе.

Я продолжил, не давая ему снова поймать темп:

— Пакет от заведующей вы спрятали так себе. И Ахметова благотворителем назвали зря. Не похоже это на благотворительность. — Я кивнул на палёнку у графина. — А бутылку, по которой вы сейчас пытаетесь меня закрыть, если захотят, поднимут как вещдок. И тогда вопросы будут уже не только ко мне.

Лицо у него сразу стало менее уверенным. До него дошло быстро. После короткой паузы я перевёл разговор туда, где у него было слабое место: не в совесть, а в выгоду.

— Я не жду, что вы вдруг станете честным. Я говорю о том, что вам сейчас выгоднее. Иванов привёз в детдом палёнку. К несовершеннолетним. При свидетелях. Вон ту.

Я снова кивнул на бутылку у подоконника.

— И это только то, что у вас уже под носом, — продолжил я. — А если копнуть, вылезет не благотворитель, а вербовщик.

Майор молчал. Тишина была рабочая.

Такие кабинеты за тридцать лет не меняются: сначала давят бумажкой, потом остаются без свидетелей и предлагают «по-хорошему». Я ждал именно этого.

— И Ахметов — плохой выбор для прикрытия. Слишком шумный. Краем уха слышал: у Ахметова уже трётся что-то мутное с Игнатовым. Для этого он и подбирает себе бойцов. А я думаю, вам не захочется переходить дорогу Игнатову.

Этого было достаточно. Разжёвывать я не собирался. Умному хватит, а дурак мне здесь не нужен.

Потом я подвёл черту:

— У вас сейчас два варианта, Борис Иванович. Либо вы оформляете Ахметова как положено. Либо дальше у вас начнётся очень весёлая жизнь.

Это ещё не была победа. Кабинет всё ещё оставался его. Но быстро продавить меня уже не выходило. Ахметов на глазах превращался из удобного прикрытия в проблему.

После паузы майор взял со стола сигарету, но не закурил, а просто перекатывал её в пальцах. Я тоже молчал. Оставалось понять, куда его понесёт дальше.

В дверь постучали. Майор мгновенно вернул на лицо служебное выражение, будто только что не обещал мне сломать жизнь:

— Войдите.

Сначала вошла Вероника, следом — заведующая. Вероника положила на стол журнал, но руку с него убрала не сразу. На секунду задержала на мне взгляд — короткий, внимательный, уже совсем не такой, как в начале. Похоже, до неё дошло, что происходит. Она ещё ничего не сказала, но перестала смотреть на меня как на обычного малолетнего драчуна. Подписи на документе инспектор не увидела.

— Отказ от объяснений зафиксируйте… — заговорил майор, на ходу подбирая новую линию. — По несовершеннолетним… сейчас я их отпущу…

Мент всё ещё подбирал слова, чтобы как-то объяснить смену курса. Прежний вариант у него на глазах развалился. Вслух такие этого не признают.

Потом он потянулся к телефону, сдёрнул трубку и коротко рявкнул:

— Сюда подойди.

Через секунду дверь снова приоткрылась, в щель сунулась знакомая небритая морда сержанта.

— Звали, тарищ майор?

Майор даже не повернул головы.

— Ахметова сюда. Живо!

Заведующая занервничала, подалась вперёд, и тут у неё впервые по-настоящему вытянулось лицо. До неё дошло, что привычно замять не выйдет.

— Товарищ майор… может, не надо это раздувать?

Мент оборвал её сразу:

— Поздно. Надо было раньше думать, кого во двор пускать.

Заведующая тут же осеклась.

Потом майор повернулся ко мне, глянул холодно и сказал:

— Не радуйся, пацан. Твой вопрос ещё не закрыт.

Я и не радовался. Он просто сохранял лицо и оставлял себе рычаг. Мне этого хватало. Сдвиг уже случился.

Честным мент не стал. Просто прикрывать Бдительного ему стало невыгодно.

Сержант уже повёл меня к выходу, когда за закрытой дверью кабинета глухо бахнуло — так, будто майор врезал кулаком по столу или швырнул в стену что-то тяжёлое. Я даже не обернулся. Сержант вздрогнул, но вид сделал, будто ничего не слышал. Я тоже не стал оборачиваться.

Когда меня повели мимо дежурки, у стены уже маячил Бдительный. Раньше он держался так, будто здесь давно всё куплено. Теперь лицо у него было уже не таким уверенным. Я спокойно посмотрел ему в глаза и едва заметно качнул головой — не срослось. На скулах у него заходили желваки.

— Слышь, где связь? — обратился он к дежурному.

Но никто ему не ответил, один из ментов шагнул ему наперерез:

— К майору. Живо.

— Ты попутал? — огрызнулся Ахметов и рванул плечом, но его тут же осадили.

Он зло посмотрел на меня, а я в ответ только улыбнулся.

Через минуту сержант уже открывал клетку. Ключ провернулся в замке, решётка дёрнулась, он отступил и буркнул сквозь зубы:

— На выход.

Голос у него был кислый, как вчерашний рассол. В глаза он мне больше не смотрел — то ли не хотел, то ли уже не мог с той же наглой мордой.

Игорь отлепился от лавки, подошёл ко мне и коротко хлопнул по плечу. Всё это время он ждал худшего, и только сейчас его чуть отпустило.

Лёха подскочил следом — как всегда, на своей подаче, с понтом, за которым ещё дрожал не до конца спрятанный испуг.

— Ну чё, командир, отмазал нас, да?

Я срезал это сразу, пока он сам не поверил в красивую сказку.

— Не отмазал. Вытащил. Разницу до тебя ещё донесут.

Лёха дёрнул углом рта и заткнулся. Сбоку тут же подал голос Клёпа — по-шакальи, с кислой злобой:

— Рано лыбитесь. Это ещё только разминка. Вас в детдоме и доедят.

Я даже в его сторону не глянул.

Мы двинулись к выходу, и уже у самых дверей нас перехватила Вероника. Встала так, что обойти её было невозможно.

— У милиции к вам на сейчас вопросов нет, — сказала она. — У меня есть. Разговор не закончен. Завтра я приеду в детдом. Поговорю с каждым отдельно. И с директором тоже.

Лёха тут же попробовал спрятать напряжение за привычным дурашливым уколом:

— Чего, прям строем? И беседу нам проводить будете?

Я повернулся к нему сразу, чтобы даже намёка на балаган не осталось.

— Лёха, не на рынке. Сказали поговорить — поговорим.

Лёха отвёл взгляд и заткнулся. Вероника чуть кивнула.

Пока мы стояли у выхода, заведующая отошла к дежурному телефону. Даже издалека было видно, как быстро и сбивчиво она говорит, вжимая трубку в ухо. Вернулась она уже другой. Платок всё ещё был в руках, но прежнее «Валерочка» исчезло вместе с жалобным шёпотом. Теперь в ней кипела одна злость: проблему вернули обратно в систему, да ещё и в худшем виде.

Она подошла прямо ко мне:

— Директор в ярости, Дёмин. Немедленно к нему в кабинет!

Заведующая больше не причитала. Шла быстро, не оглядываясь. Теперь она видела во мне занозу.

До детдома от отделения было рукой подать — минут пять ходу. Удобное соседство, ничего не скажешь. Только менты на вызов всё равно отзывались так долго, будто ехали через полгорода.

Лёха и Игорь держались рядом до самых ворот. Лёха ещё пытался храбриться, но уже без прежнего напора, а Игорь молчал и только раз хлопнул меня по плечу.

— Удачи, брат, — тихо сказал он.

— Ты там это… не прогнись, — буркнул Лёха, будто по-другому поддерживать не умел.

— Быстро в корпус. Чтобы я вас сегодня больше не видела, — отрезала заведующая.

Клёпа рванул вперёд первым, едва мы пересекли двор. Он прямо-таки припустил к крыльцу, будто всю дорогу только этого и ждал: добежать раньше нас и залить в уши свою версию. На таких, как он, даже злиться лень.

У дверей директорского кабинета заведующая всё-таки замедлилась, будто и сама не горела желанием заходить первой. Потом молча толкнула створку и посторонилась.

Я шагнул внутрь. Здесь уже пахло не табаком, как у майора, а пылью, валерьянкой и старой мебелью.

Директор уже ждал. Стоял у стола, не садясь, и смотрел на меня так, будто за эти полчаса я притащил в детдом чуму.

Он ничего не сказал сразу. Только медленно снял очки, положил их на стол и кивнул на дверь за моей спиной:

— Закрой.