Малолетка. Не продавайся

Глава 5

Шкет жался к снимку, но косился на меня с жадным интересом. В детдоме за шанс хватаются сразу.

Я глянул на него и как бы между делом спросил:

— Тебе Вика нравится?

Шкет дёрнулся, будто я ткнул пальцем в голое место. В лоб про дело с такими не заходят. Сначала надо было зацепить его за то, ради чего он вообще готов слушать.

— Чё? — буркнул он, сразу насупившись. — Поржать решил? Опять?

— Если бы хотел поржать, я бы не спрашивал. Я бы уже ржал. У тебя морда меняется, когда она мимо проходит, — объяснил я.

— И чё…

— Хотел бы с ней сфоткаться нормально, а не как чушпан у стены? Или так и будешь только глазами провожать?

Он отвёл глаза, помолчал секунду и буркнул:

— Хотел. Только она на меня и не смотрит. Я мелкий. Да и кто на таких смотрит?

Он одёрнулся, будто хотел сам себя оборвать, но всё равно договорил с глухой злостью:

— Да ну меня. Мне и так всё понятно. Сначала девчонки цепляют, потом ржут.

Я не стал его жалеть: сейчас жалость только подтвердила бы, что он для меня и правда мелкий.

— Не в этом дело. Ты сам себя уже списал. Раньше всех остальных. Ещё до того, как жизнь тут толком успела тебя приложить.

Шкет покосился на меня с недоверием — мол, тебе-то легко так говорить. Я ткнул кулаком ему в грудь — жёстче, чем нужно для дружеского разговора.

— Вес мужика вот здесь, понял? Не в роже, не в росте. Здесь. И если ты сам за себя не решишь, за тебя решат другие. А они, как назло, обычно решают хреново.

Шкет молчал. Слушал уже всерьёз, но настороженность не уходила: слишком часто после таких разговоров мелких потом и добивали.

— Ты думаешь, на тебя не смотрят, потому что ты мелкий. А на самом деле тебя просто не замечают. Но тот, кого не замечают, видит всё.

Пацанёнок всё ещё мялся, но уже не закрывался. Значит, можно было заходить в дело.

— Мне такой и нужен, кто башкой себе место выбивает, а не кулаками.

— Э-э-э… а чё надо, Валер?

— Смотришь, кто к кому бегает, кто шепчется, кто чего боится. Если всплывёт что-то важное — сразу ко мне.

Шкет отшатнулся, будто я сунул ему в руки что-то очень неприятное, а потом ещё велел самому с этим разбираться.

— А-а, вот оно что, — процедил он и сразу подался назад. — Сам светиться не хочешь, решил мелкого подставить? Я не стукач. И не шестёрка!

Сказал пацанёнок с таким возмущением, так выпучив глаза, что я понял — искренне говорит.

— Стукач своих продаёт, чтобы шкуру прикрыть. А я тебе говорю смотреть, откуда полезут чужие. Не путай.

Шкет всё ещё хмурился, но уже не отскакивал. Значит, злость в нём пока ещё спорила с недоверием.

— Думаешь, я тебя потому позвал, что ты мелкий и влетать тебе? — спросил я. — Думаешь, я зову тебя вниз, чтобы самому стоять в стороне?

— А чё, не потому? — вскинулся он. — Если спалят, мне морду развалят. Не тебе ж, а мне потом ходить отмудоханным, как лоху. И все будут знать, за что.

— Да, если спалишься, влетит. Но сейчас тебе и так влетает просто так. А здесь — хотя бы за дело.

Я специально обходил стороной тему, что, если пацанёнок присоединится ко мне, то я за него впрягусь, когда расклад начнёт в его пользу сворачиваться.

Шкет молчал. Уже не огрызался, но и не сдался — спорил сам с собой. Он сжал снимок так, что карточка чуть не хрустнула в пальцах.

— Говорю ж — меня за это дружки Рашпиля и отметелят, — огрызнулся он. — А ты рядом не встанешь… они тебя скоро самого… ну это…

Шкет явно не хотел повторять слово «отмудохают» по отношению ко мне, потому начал запинаться.

Вот теперь мы подошли к главному: не к фотке, не к Вике — к тому, готов ли он вообще в это лезть.

— Со мной — дело десятое, Шкет. А вот за что тебя мочить? — спросил я. — За то, что ты перестанешь стоять там, где тебя привыкли видеть? За сам факт, что ты шевельнёшься?

Шкет заморгал.

— Ну… если поймут… что я уже не просто так рядом хожу…

— А как они поймут то, чего не видят? — уточнил я. — Как можно поймать того, на кого и так никто не смотрит? Пока ты сам себя за ноль держишь, тебя и дальше будут пропускать мимо глаз. А тот, кого пропускают мимо глаз, первым и начинает видеть расклад.

Пацан снова замолчал. Уже не спорил — быстро что-то считал в голове. Потом сглотнул, всё ещё прижимая снимок к груди.

Я кивнул на карточку у него в руках.

— И если не затупишь, это у тебя не последний снимок как у людей. Но дело не в фотке, Шкет. Если с башкой окажешься, ты будешь тем, кто знает раньше других. Это уже другой вес. За такой бьют не как чушпана, а как опасного.

Вот тут его и зацепило. Я переворачивал его слабость в силу.

— Ну это… да… я могу, чтобы незаметно…

Шкет ещё помялся, будто в последний раз прикидывал, не соскочить ли, потом буркнул хмуро:

— Если подставишь — я первый тебя сдам. И мне уже будет плевать, что с тобой потом сделают.

Шкет аж покраснел до малинового, но что хотел сказать — сказал. Я усмехнулся — не потому, что это было смешно, а потому, что наконец-то пошёл честный разговор.

— Вот видишь, уже начал соображать.

Он помолчал ещё секунду, потом медленно кивнул.

— Ладно… Понял. Попробую. Но если чё — не молчи потом. Ну типа впряжёшься, если полезный буду? Как доверие оправдаю… там у меня просто рамс есть с одними… — он опасливо на меня покосился. — Ладно, говори, чё делать, Валер?

Я наклонился к нему и уже тише, на ухо, дал первую задачу. По мере того как я говорил, у Шкета менялось лицо. Сначала он просто слушал, потом подобрался, а под конец в глазах уже мелькнул острый интерес: ему дали настоящее дело, из-за которого теперь могли и спросить по-настоящему.

— Понял, — выдохнул он. — Сделаю. Не тупанусь. А поинтересоваться можно?

— Попробуй.

— Ты по-серьёзке с Рашпилем закусишься, прям до талого…

Он не договорил. В этот момент дверь за моей спиной тихо, но отчётливо скрипнула. Шкет дёрнулся мгновенно, быстрее, чем я успел обернуться: у пацана в голове это уже звучало как «спалили». Вместо того чтобы рвануть к выходу, он метнулся к окну, поддел раму, боком проскользнул наружу и исчез.

Вот это уже было правильно. По-нашему. Сначала шевелиться — потом объясняться. Не за смелость я его брал. За правильный страх.

Через дверь выходят те, кто ещё не понял, что на них смотрят. А этот сообразил сразу.

Я повернул голову. Чужой взгляд я почувствовал ещё пока говорил со Шкетом.

На пороге стояла Аня. Смотрела зло и уже понимала, что здесь происходит что-то неправильное. Осталось только выяснить, насколько глубоко я успел в это влезть.

— Ты совсем уже охренел, Дёмин? — резко спросила она, быстро обвела комнату взглядом и сразу поняла: здесь только что был кто-то ещё.

Шкета уже как ветром сдуло.

— Не лезь, Ань, — сказал я. — Сейчас не это главное.

— Ещё как это! — отрезала она. — Ты вообще понимаешь, что творишь? Сначала двор, теперь уже мелких куда-то тащишь. Хочешь, я прямо сейчас пойду к директору? Прямо сейчас.

Вот тут её и надо было остановить сразу, пока она не наломала всё одним рывком — просто потому, что ей казалось, будто взрослые ещё что-то решают.

— Ты, похоже, ещё не поняла: старое «позвать взрослых» уже не работает. Тут либо успеваешь раньше, либо потом только собираешь, что осталось.

Аня насупилась, но не перебила.

— Так я тебе скажу понятно. Меня сегодня ночью будут гасить. Уже решили.

— Что?.. — выдохнула она. — Кто? Рашпиль?

— Те, кому сегодня не понравилось, что я не лёг под них, — отрезал я. — Они вообще не любят, когда им при всех портят расклад.

— Но…

— Это уже решённый вопрос, — перебил я.

Аня побледнела, но собралась быстро.

— Тогда я сейчас подниму всех на уши. И милицию снова вызовем. Хоть кого-нибудь.

— Милицию уже вызывали, — сказал я. — И что она изменила? Кого она тут успела защитить?

Аня открыла рот, но ответа не нашла. Я кивнул на стол, отодвинул стул и показал ей сесть — жёстче, чем стоило. Она неохотно присела, не сводя с меня злого взгляда, будто уже прикидывала, в какой момент меня всё-таки сдать.

— Мне от тебя сейчас не спасательство нужно. Мне нужно окно. До утра не лезь никуда и рот раньше времени не открывай.

Аня уставилась на меня так, будто я окончательно съехал и ещё решил устроить гастроли на весь двор.

— А если они тебя изобьют? — переспросила она. — Или вообще не остановятся? Ты же знаешь Рашпиля…

— Если изобьют, значит, возьмут верх, и двор к вечеру вернётся под них, — сказал я. — И тогда всё, что было днём, было зря. А следом примутся уже за тех, кто послабее.

— Ты вообще себя слышишь? — сорвалась Аня. — У тебя рука сломана, а ты опять лезешь. Ты что, решил один тут устроить… устроить… — она всплеснула руками, никак не находя подходящее слово. — революцию?

Я качнул головой, не давая ей сорваться ни в панику, ни в привычную жалость.

— Ань, поздно уже «останавливать». Полезешь сейчас сверху — сорвёшь мне расклад и вернёшь им двор. Они только этого и ждут.

Она смотрела на меня зло, уже почти с яростью за то, что я звучал так уверенно. Конечно, формально она была старше, а я, пацан, ставил её в угол.

Над чем мне всегда нравилась Аня, так это адекватностью. Правда, прямо сейчас она зло выдохнула и посмотрела на меня так, будто ещё немного — и просто пошлёт. А может, и врежет.

— А ты, значит, теперь мне будешь рассказывать, как это всё держать на ногах? Мне, да? — бросила она. — Ты день назад сам бы к ним побежал, если бы тебя поманили. Не строй из себя спасателя. Я слишком хорошо помню тебя вчерашнего.

Удар был хороший. И именно поэтому мимо него пройти было нельзя.

— Может, и побежал бы, а сейчас уже нет. И ты это видела. До утра, — жёстко сказал я. — Просто не лезь. Полезешь — сама вляпаешься и мне всё сорвёшь. А тебе потом этих мелких ещё на ноги поднимать — чтобы людьми выросли, а не шпаной. Если, конечно, будет кого поднимать.

Аня смотрела на меня ещё несколько секунд. Злилась она по-прежнему. И это было правильно. Но теперь в её взгляде было уже не только это — она всерьёз прикидывала, что хуже: я или то, что придёт после меня.

Наконец она ответила сквозь зубы, будто самой себе была противна уже за то, что вообще это произносит и хоть на секунду отступает:

— Только без младших, Валер. И если из-за тебя всё сорвётся… — она набрала полную грудь воздуха и выдохнула. — Я тебя первая и сдам. Сама.

Уже разворачиваясь к выходу, я бросил:

— Это теперь между мной и тобой. Помни, что если полезешь раньше — полетит всё.

Я толкнул дверь и сразу понял: за ней не пусто. Лёха стоял почти вплотную к косяку, будто врос в стену. В руке у него был жалкий букет — мятый, с переломанными стеблями, такой же злой и неуклюжий, как он сам сейчас.

Лёха смотрел мне за спину, в темноту одноэтажки, туда, где оставалась Аня. Потом перевёл взгляд на меня. И этого хватило.

Он опустил цветы и резко метнулся ко мне, вцепившись в воротник.

— Ты и сюда уже влез? — выдохнул он мне в лицо. — Во дворе тебе мало было? Теперь и тут первым стать решил? Везде, где я рот открыть не успел?

Лёха рванул меня к стене, но я сразу всадил ему под дых здоровой рукой. Его сложило. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух, а я придержал его за плечо, чтобы не грохнулся.

— Не из-за неё тебя корёжит. Тебя бесит, что опять не ты впереди.

Лёха дышал тяжело, зло, с надрывом. Он вскинул на меня взгляд — уже не ревнивый, а уязвлённый, почти бешеный.

— Только в жизни, Лёха, не это главное, — я попытался до него достучаться.

Лёха выпрямился, поднял букет, секунду посмотрел на него, скомкал и швырнул под ноги.

— Пошёл ты, — процедил он. И зло добавил: — Тебе лишь бы везде влезть первым? Чтобы все пялились только на тебя?

И ушёл, не оглядываясь. Меня он не услышал.

Я посмотрел ему вслед всего секунду. Плохо было не то, что он взбесился из-за Ани. Плохо было, что он опять почувствовал себя вторым. Для Лёхи это всегда было почти унижением.

Но времени жалеть Лёху у меня не было. До отбоя оставалось всё меньше, а выбитое окно невмешательства само по себе ничего не стоило, если его не успеть превратить в дело — пока Аня не передумала, а Лёха опять не сорвался.

Я уже подходил к закутку у хозблока, который выбрал для разговора: пустой угол между сараем и глухой стеной прачечной. Случайно сюда не заглядывали. Сюда заходили только спрятаться, договориться или переждать.

Игорь уже был на месте. Стоял у стены. Игоря я знал: он будет стоять до конца, даже если сам ещё толком не понимает, чем это кончится.

Рядом жался Шкет. Игорь вряд ли говорил ему о сборе — сам пронюхал. Уже одного его присутствия хватало. Значит, выбор я сделал правильно.

Чуть в стороне, почти в тени, тёрся Кирилл Жила — длинный, сухой, вечно напряжённый. Он больше всего боялся тёмной, и это здесь знали все. Пацан не был слабее всех, но мнение своё имел и характер тоже. За это и получал. А значит, лучше других чуял, где можно влететь первым.

Подошёл и Витя Копыто. Тяжёлый, плечистый — заготовка под дворового быка. Ещё утром он смотрел на Бдительного как на дверь в лучшую жизнь: жадно, снизу вверх и с готовностью поверить во что угодно, если пустят внутрь. Что у него было в голове, чёрт его знает, но за Рашпилем он не ходил и держался сам по себе, хотя часто выполнял поручения. По сути, его ещё можно было качнуть в любую сторону.

Последним нарисовался Славка Очкарик — младше своих семнадцати на вид, с вечно прищуренными глазами. Этот не любил драться, но часто получал за то, что разговорами загонял людей в угол. Умный, начитанный — и всё горе у него было от собственного ума. Такой полезен, пока не решит, что выгоднее тебя подставить.

Передо мной уже стояли почти все, кто был мне нужен: свой, мелкий, осторожный, силовой и умник. С самого начала я почувствовал сопротивление. Никто не пришёл «вступать» ко мне. Все пришли проверить, не гоню ли я, и понять, кого первым начнут бить, если всё сорвётся.

Все эти пацаны пришли от ненависти к старому раскладу. И это меня устраивало.

Ещё вчера я сам для многих из них был тем, от кого старались держать карман подальше. Я ставил на счётчик, отжимал мелочь, забирал ништяки, жил по тому же дворовому закону, что и остальные «правильные пацаны». А сегодня собрал их в углу и заговорил про порядок. Для такого мира это звучало как подозрительная хрень, за которую потом обычно платят самые доверчивые.

Я оглядел их по очереди.

— Если кто-то пришёл послушать и потом тихо отсидеться, можете валить сразу, — пояснил я. — Отсидеться уже не выйдет. Просто потом вас будут дожимать по одному, а не сейчас при всех.

Первым ожидаемо ощерился Очкарик. Его всегда подмывало вставить свои пять копеек, особенно там, где можно было качнуть толпу не в ту сторону. Он хмыкнул, сплюнул в сторону и скосил на меня свои щёлки за толстыми линзами.

— А тебе это на пса, Валер? — бросил он. — Ты сам ещё вчера к таким, как Бдительный, вприпрыжку бы побежал. А сейчас спаситель нарисовался? С чего нам-то в это верить?

Хорошо. С этого и надо было начинать.

— Побежал бы, — подтвердил я. — А сегодня я здесь. Этого пока достаточно. Выбирать вам сейчас всё равно не из чего.

Очкарик ждал, что я начну крутиться или оправдываться. Не дождался — и сам чуть сбился, потому что удар ушёл в пустоту.

Но подхватил Витя Копыто.

— Слышь, а нам-то с этого что? — процедил он. — Ты себе место главного выбиваешь, вот и весь базар-вокзал. Сначала во дворе возник, теперь тут собираешь. Или чё, Валер, думаешь, я впрягаться начну, когда тебя Рашпиль будет мять? Чтобы потом за тебя же и отхватить?

И это тоже было по делу. Причём куда серьёзнее, чем трёп Очкарика. Ещё утром Копыто тянулся к Бдительному как к входу наверх, но Рашпиль, как «смотрящий», эти устремления сворачивал. Опасался здоровяка, что перед Бдительным он покажет себя ярче, чем сам Рашпиль. Оттого он держал Копыто не как своего, а как парня на подхвате: сгонять, принести, постоять на шухере, полезть первым, если начнётся движ. И, кажется, Копыто только сейчас начал понимать разницу.

— Меня, Вить, если что, первым пойдут щупать через тебя, — ответил я. — Не потому, что ты у них свой. А потому, что на такую работу всегда кидают тех, кто ещё на подхвате. Тех, кого не жалко.

Копыто сжал челюсть. Услышал. И именно потому не врезал сразу, а вопросы он обычно решал именно так.

Игорь переглянулся со мной, видя, что Копыто напряжён. Я чуть подмигнул — без надобности. Пока.

— Точно не гонишь? — насупился Копыто. — Потому что если гонишь, я тебе это первым припомню.

Тут влез Шкет, я даже ответить не успел.

— Думаете, гонит? — буркнул он, сунул руку за пазуху и вытащил снимок. — Он сказал — рассчитался. Вот, фотка моя. Не забрал обратно, как обычно.

В его пальцах это выглядело почти нелепо: маленькая белая карточка, которую в другом месте назвали бы ерундой. Но здесь это было не ерундой, а доказательством: самого мелкого не кинули, когда он стал не нужен. И пацаны это поняли сразу.

Копыто, похоже, этого хватило — он замолчал, но только чтобы дослушать.

— Ну и чё? Фотка — это красиво, — начал Жила. — Только когда ночью за это в темноте начнут спрашивать, ты рядом не окажешься. И никто не окажется.

Я сразу повернулся к нему.

— Можешь отсидеться, Кирилл, — сказал я. — Только если меня сегодня ночью прижмут, потом начнут напрягать уже вас. Думаешь, после этого про тебя забудут?

Жила замер. Я попал в его личный страх.

Очкарик уже не ухмылялся. Стоял, щурился, молчал — и я тут же повернулся к нему.

— А ты, Славка, не «просто посмотреть» пришёл, — заговорил я. — Ты пришёл понять, что будет дальше, раньше остальных. Чтобы решить, куда выгоднее качнуться.

Он дёрнулся, я снова ткнул точно в нерв.

— С чего ты взял? — буркнул Очкарик. — Не много ли ты за меня решил?

— С того, что ты сначала считаешь, а потом лезешь. И сейчас делаешь то же самое. Вот это мне и нужно. Но только если считать будешь за нас, а не против.

Игорь до сих пор молчал. Ему не надо было лезть. Сам факт, что он стоял рядом и не отводил глаз, работал лучше любой клятвы.

Жила всё-таки не выдержал. Оглядел пацанов, будто искал, кто первым его поддержит, и выдал:

— Я в это без гарантии не полезу, — заключил он. — Хотите с Рашпилем бодаться — бодайтесь сами. Я к вам на могилку цветочки принесу.

Вот тут и была самая тонкая точка. Начни я давить — терял вес. Начни уговаривать — тем более.

— Не лезь, — ответил я. — Только из списка ты от этого не выпал. Рашпиль сейчас будет лютовать, а кого у них первым делают чушпаном, Бдительный сегодня уже показал. Одиночки.

— И у него ни черта не вышло как раз потому, что я не один был, — всё-таки вставил Игорь.

Во время.

Жила ждал другого: уговоров, нажима, стыда. Не получил — и сам завис, потому что теперь отступать было некуда, а входить всё ещё стрёмно.

Я оглядел их ещё раз.

— Запомните простую вещь. Отсидеться не получится. Одиночек задавят как тараканов.

После этих слов никто не рванул ко мне с криком «мы с тобой». И слава богу. Всё пошло правильно. Игорь уже стоял рядом. Шкет притих, сжимая фотографию. Очкарик перестал строить из себя случайного прохожего. Копыто слушал по-настоящему. Только Жила всё ещё держался чуть в стороне, всем видом показывая, что ещё не вошёл, но и уходить не собирался.

Но это было полезно. Каждый должен дойти до решения сам. Только тогда слова потом подтверждаются делом. Толпа мне была не нужна. Тащить её на себе — тем более. Я собирал костяк: кривой, злой, недоверчивый, но живой. Такой, который не посыплется в первую же ночь.

Я дал им секунду тишины и подвёл черту:

— А теперь выбор простой, пацаны. Кто не готов — выметайтесь прямо сейчас. Потом будет поздно. И назад я никого добирать не стану.

Я обвёл их взглядом.

— А кто останется — с этой минуты делает по-моему. И начнём прямо сейчас. До первого удара времени у нас меньше, чем вам кажется.