Маркус

Глава 16

Два года назад

Гена сдержал слово и на следующий день забрал Амину с работы, отвёз домой, где их уже ждали няня и сиделка. Около часа ушло на то, чтобы проинструктировать обеих женщин о том, что любят и в чём нуждаются их подопечные. С няней Амина разговаривала мало: Ванечка рос беспроблемным ребенком, кушал, что дадут, играл, во что предложат, охотно засыпал под мамины сказки и капризничал крайне редко. Характером он пошёл в отца. Лёгкий на подъем, бесконфликтный, улыбчивый. Всякий раз, глядя в зеленющие глаза сына, Давыдова умилялась их схожести и сгорала от тоски по мужу. Никакие обаятельные Гены никогда не займут в её сердце и сотой доли того места, что принадлежало Илье. Для неё он оставался всем: луной, звездами, небосклоном, другом, братом, любовником.

Большая часть наставлений предназначалась сиделке, и по тому, какие вопросы та задавала, Амина быстро поняла, что перед ней настоящий профессионал своего дела.

На прощание она обняла сына, чмокнула сладко пахнущую макушку и пообещала, что вернётся рано утром, когда мальчик будет ещё спать. Маму она тоже обняла, хоть та и шарахнулась от дочери, как от прокаженной.

Они остались вдвоём в салоне дорогой иномарки. Прежде чем завести двигатель, Гена взял её за руку и уточнил:

— Точно не хочешь где-нибудь поужинать?

— Только сон. Это единственное, о чём могу думать.

Он явно надеялся услышать другой ответ. Мрачная тень разочарования скользнула по его лицу. Уголки губ обвисли, взгляд остекленел, но Амина оставалась твердой в своих намерениях. Она смертельно устала заботиться о нуждах других. Двадцать четыре часа в сутки она думала о том, как угодить маме, сыну, мужу, старалась держаться на хорошем счету на работе. Это выматывало. Сегодня она хотела удовлетворять лишь собственные желания, раз уж Гена сам предложил подобный вариант. Если он рассчитывал на иное развитие событий, то прогадал.

Самойленко остановился у отеля "Люкс" в историческом центре Иркутска. Снял двухкомнатный номер повышенной комфортности. Амина с порога начала раздеваться и уже через минуту забралась под одеяло, сохранив на себе лишь нижнее белье: простой хлопковый комплект без кружев и вычурности, купленный несколько лет назад на распродаже. Устроила голову на подушке и закрыла глаза, блаженствуя от неслыханной свободы. Нет нужды прислушиваться, всё ли в порядке с мамой или ловить ритм дыхания сына, чтобы увериться, что он крепко спит. На этот день можно отпустить всё проблемы.

Гена лёг рядом, и по тому, как он прижался всем телом к её спине и ногам, она догадалась, что он разделся полностью и вовсе не прочь получить немного ласки. Он накрыл широкой ладонью её бедро, другую устроил поверх её макушки и прижался губами к ямочке на затылке.

Амина напряглась. Секса не хотелось. После него всегда накатывало отчаянное стремление удавиться, несмотря на то, что Самойленко был неплохим любовником. Знал, как ублажить женщину и уверенно пользовался всеми преимуществами своего зрелого тела.

Однако дальнейших действий не последовало. Он просто обнял её и размеренно засопел. Амина улыбнулась, втайне радуясь близости крепкого мужского тела, и спустя миг провалилась в исцеляющий сон.

Проснулась она от резкой прохлады в верхней части тела и бушующего жара — в нижней. Медленно открыла глаза, увидела перед собой глянцевый потолок с кругами погасших светильников, поняла, что лежит на спине абсолютно нагая с широко расставленными ногами, а между ними находится голова Гены, и его язык…

Она протяжно застонала, чувствуя томление от умелой ласки, которая стала ещё острее, когда он увидел, что она проснулась.

— Доброе утро, — своим зверски сексуальным голосом приветствовал он и прервался, чтобы проложить витиеватый росчерк поцелуев от живота к груди.

Амина молча толкнула его голову обратно, и сама собрала в ладони аккуратные груди, свела из вместе и оттянула соски.

Гена издал глухое ворчание, наблюдая за её действиями, и попробовал усилить ощущения партнёрши, скользнув в неё пальцами. Она отчаянно свела ноги вместе, противясь этой затее.

— Не ими, членом, — отрывисто сказала она. — И не сдерживайся. Я хочу, чтобы было больно.

Он перевернул её на живот, поставил на колени, яростным укусом в плечо заставил прогнуться и выполнил её пожелание. Волны агрессии исходили от него и оставляли метки по всему телу. Амина до крови искусала нижнюю губу, раскачиваясь в такт с его диким ритмом.

— Так ты хочешь, чтобы тебя драли? — прохрипел на ухо Гена, когда за волосы привлёк её к своей груди. — Достаточно жёстко для тебя?

Она не ответила. Запустила руку назад, просунула между их телами и разодрала ногтями кожу у него на животе, оставив глубокие кровавые полосы.

Гена шикнул на неё, прервал близость, развернул лицом к себе и сдавил челюсть до того сильно, что Амина невольно прикусила язык, и кислый вкус крови наполнил рот.

— Ты чокнутая, скажи мне? — раздражение сквозило в каждом звуке, а глаза полыхали похотью.

— Сам знаешь, — она вывернулась из хватки, толкнула его кулаком в грудь, вынуждая лечь на спину, и забралась сверху. — Ты хотел секса, ты его получаешь. Прекращай скулить.

Она легко приняла его в себя на всю длину, упёрлась руками в его колени и принялась двигаться, резко поднимаясь и опадая. Глаза она держала закрытыми и не обращала внимания на его ладони, алчно блуждающие по телу. Когда он попытался стимулировать её рукой, она дернулась и отшвырнула его от себя.

Гена впился пальцами в её шею и приблизил к своему лицу.

— Так вот, что ты делаешь, — поделился он внезапным озарением. — Боишься кончить со мной. Я могу пользоваться твоим телом, но твоё удовольствие — это чересчур для меня, так?

— Какой догадливый, — съязвила Амина, продолжая вращать бёдрами в бешеном темпе.

Он скинул её с себя, распластал по кровати, закинул её руки вверх, скрестил в запястьях и вдавил в матрас своей хваткой. Накрыл её тело своим и медленно скользнул внутрь. На сей раз его движения были плавными, грациозными, исполненными томительного обещания.

— Пожестче она любит, как же, — прокомментировал он, пресекая любую её попытку вырваться. — Лежи смирно и наслаждайся, лгунья.

После первой волны удовольствия она перестала выгибаться, а когда Гена заткнул молчаливый рот поцелуем и начал языком вторить движениям тела, она сдалась и обняла его торс ногами, усиливая сладкое трение между телами.

Два часа спустя к ней вернулся вкус к жизни. Тело волнительно ныло, напитавшись удовольствием, губы саднило от поцелуев. В голове стоял лёгкий шум, как после изрядной доли алкоголя. Она улыбалась и комкала в руках край простыни, прижимаясь щекой к твёрдой мужской груди, вслушиваясь в мерный ритм чужого дыхания, купаясь в терпком запахе.

Чувство вины не приходило, хотя она и ждала его с нетерпением. Наоборот, она постепенно осознавала правильность происходящего. И неизбежность.

— Ты готова обсудить моё предложение без психов и истерики? — вдруг заговорил Гена, вычерчивая на её спине частые круги. — Так ведь не может продолжаться до бесконечности.

Амина зажмурилась, словно мечтая спрятаться от разговора, но потом всё же рискнула в него ввязаться:

— У нас в стране запрещена эвтаназия.

— Да, просто так отказаться от лечения человека в коме нельзя. Процесс регулируется строгими правилами. Вначале назначается опекун, а для этого нам придётся признать его недееспособным. Но ещё раньше мы должны будем добиться созыва консилиума врачей, который проведет полное обследование и вынесет заключение о его состоянии. В случае плохих прогнозов, ты, как опекун, сможешь принять решение о прекращении лечения.

Поверь, если хоть один из докторов скажет, что у твоего мужа есть шанс на выздоровление, я заберу свои слова обратно.

Мин, год в коме — это очень долго. Оптимистичные прогнозы даются, когда пациент выходит из этого состояния через две-четыре недели. Далее кома признаётся хронической.

Ты говорила с врачом о том, возможно ли полное восстановление для твоего мужа?

— Говорила, — вяло согласилась Амина. — Он сказал, что, чем дольше длится кома, тем меньше шансов на полноценное восстановление. За это время у него развились пролежни третьей степени и началась атрофия мышц из-за длительного бездействия.

Даже если он выйдет из комы, восстановление будет крайне сложным. Возможно, он никогда не вернется к прежнему состоянию. Якобы они уже видят признаки необратимых изменений в височной доле мозга.

— Что это значит?

— Память, вероятно, будет нарушена. Возможно развитие амнезии, особенно ретроградной — он может забыть всё, что было до травмы. Двигательные функции… Скорее всего, потребуется помощь для самых простых действий — сидеть, стоять, ходить. И это при лучшем раскладе.

— А что с его здоровьем?

— Физические последствия неизбежны. Пролежни, мышечная атрофия, постоянные головные боли. Возможно развитие частичных параличей. У него уже появились эти, как их, контрактуры в суставах из-за длительного обездвиживания. И это не говоря о психологических проблемах — посттравматическом стрессовом расстройстве, депрессии.

— Врач сказал, сколько времени это займет?

— Если восстановление начнется… То это будут годы. Месяцы только на то, чтобы научиться сидеть. Годы на то, чтобы хотя бы частично восстановить речь. И это при условии постоянной реабилитации и поддержки. Врач что-то рассказывал о синдроме запертого человека — эту часть я вообще не поняла.

— И каковы его шансы?

— Честно? Шансы на полное восстановление минимальны. Только 5 % пациентов с подобными травмами возвращаются к самостоятельной жизни. У 40 % развивается вегетативное состояние. Остальные остаются тяжелыми инвалидами.

— И ты намерена взвалить на себя ещё одного тяжёлого больного?

Амина продолжала рассуждать вслух, игнорируя вопрос:

— Он может остаться зависимым от посторонней помощи на всю жизнь. К тому же, он может не вспомнить ни меня, ни сына. Этот путь может оказаться бесконечным. А ещё в любой момент его состояние может ухудшиться из-за осложнений — сепсиса, пневмонии, тромбоза, новых инсультов.

— Мина, ответь на мой вопрос, — Гена поднял её лицо за подбородок и вынудил смотреть в глаза. — Ты готова стать сиделкой ещё и для мужа?

Ноздри её широко раздувались, губы дрожали. Она легко могла представить свою дальнейшую жизнь среди гор пахнущего мочой белья. Состояние мамы будет только ухудшаться, их с сыном спальню займет прикованный к постели муж, ради которого придётся нанять сиделку, потому что сама она будет вынуждена работать сутками, чтобы обеспечить больных едой и лекарствами. И в этой атмосфере непрекращающегося ада будет расти их сын. Наблюдать за полоумной старухой и немощным отцом.

Она заскрипела зубами.

— Нет, я не готова. Я не выдержу больше.

Она попыталась встать, но Гена удержал её за плечи.

— Тогда позволь мне начать действовать. Я подам от твоего имени запрос на созыв консилиума, найду самого лучшего адвоката по вопросам медицинского права и озадачу его сбором документов на установление опеки.

— У меня нет на это денег, — пробовала возразить она, услышав об адвокате.

— Я знаю. Пришли мне вечером банковскую выписку по ипотеке, я хочу знать сумму долга.

— Ген, — она выпрямилась, удерживая вес тела на руках, с твердым намерением положить конец этим дурацким шуткам.

— Амин, — в тон ей ответил Самойленко, — не начинай.

Амина вошла в палату интенсивной терапии. Первым делом бросила взгляд на монитор, следящий за дыханием пациента — единственная живая весточка от мужа. Стерильные стены без плинтусов плавно переходили в пол, а воздух, очищенный фильтрами, едва уловимо пах озоном.

Кровать-трансформер, словно механический стражник, поддерживала неподвижное тело. В углу притаился аппарат ИВЛ, рядом — шприцевые насосы, отсчитывающие спасительные капли лекарств. Электрический аспиратор ждал своего часа в тишине.

Она посмотрела на Илью. Его тело словно превратилось в пустую оболочку, где некогда била ключом жизнь. Кожа, когда-то упругая и живая, теперь напоминала папирус — тонкая, сухая, натянутая на кости. Впалые щёки и глубоко запавшие глаза создавали впечатление, будто перед тобой не человек, а древний пергаментный портрет.

Мышцы, когда-то сильные и крепкие, атрофировались, превратившись в тонкие нити, едва заметные под кожей. Руки и ноги казались чужими — безжизненно лежали на простынях.

Лицо потеряло индивидуальность — черты заострились, стали резкими, словно у восковой фигуры. Брови, когда-то густые и выразительные, теперь редкие и бесцветные, а губы — тонкие, почти неразличимые.

Тело, лишённое движения, словно застыло во времени. Кости выпирали под кожей, суставы чудились слишком большими для исхудавших конечностей.

За минувший год Илья стал похож на призрак самого себя — тень того мужчины, которым был когда-то. Время, проведённое в коме, не просто изменило его — оно словно стёрло все признаки жизни, оставив лишь пустую оболочку.

— Я снова здесь, — Амина присела на самый краешек стула перед койкой и переплела холодные скрюченные пальцы мужа со своими. — Мой любимый, мой дорогой, ты лежишь такой бледный, такой безжизненный. Врачи говорят, что надежды нет, что пора отпустить, но как я могу? Как могу оставить тебя одного в этом холодном мире?

Помнишь, что ты мне сказал в день рождения Ванечки? Ты спросил меня: "Знаешь, что я вижу, когда закрываю глаза?" и сам же ответил, что видишь наше будущее. Как мы втроём будем гулять в парке по выходным. Как наш малыш будет учиться ходить, держась за твои руки. Как мы будем читать ему сказки перед сном, и он будет засыпать между нами.

Мы действительно спали втроём и гуляли в парке, как ты и планировал. Вот только ходить Ванечка учился со мной, и теперь только я читаю ему книжки на ночь.

Илюша, если бы ты только знал, как мне тебя не хватает, — она прервалась и с удивлением обнаружила, что по щекам текут реки слёз. Отерлась рукавом кофты. Шмыгнула носом. С трудом договорила то, что хотела. — Я люблю тебя. Всегда любила со дня нашей первой встречи. Для меня ты всегда был идеалом мужчины. Пожалуйста, помни об этом.

Спустя два месяца ей выдали справку о смерти. На похоронах у закрытого гроба было так много людей, что перед глазами убитой горем вдовы всё слипалось в единую массу лиц. Илья славился весёлым нравом и с лёгкостью заводил друзей. Все они пришли, чтобы проводить его в последний путь и выразить слова соболезнования.

Амина реагировала сухо. Внутри неё ядовитыми шипами сидела уверенность, что происходящее — фарс чистой воды. Где были все эти сочувствующие товарищи и коллеги, когда она выпрашивала в долг у соседей жалкие сто рублей, чтобы купить хлеба и пакет молока, а потом занимала ту же сумму у подруг, численность которых редела день ото дня, чтобы одним долгом перекрыть другой, где? Почему никто не поддержал её в попытке выцарапать Илью из когтистых лап смерти? И как дошло до того, что единственным человеком, на которого она могла положиться, стал второй участник аварии?

Гена выполнил всё свои обещания. Он устроил маму в частный пансионат в Ангарске, где её окружили теплом, заботой и неусыпным вниманием. Полностью рассчитался с долгами по ипотеке. И даже оформил для Ванечки пенсию по потере кормильца, избавив вдову от необходимости бегать по инстанциям.

Взамен он не попросил ничего. Просто исчез из её жизни, оставив после себя горькое послевкусие и неиссякаемое чувство благодарности.

Даже спустя годы он продолжал оплачивать пребывание матушки в пансионате. Платежки с его именем и фамилией регулярно приходили в бухгалтерию частного заведения, и вскоре Амина засомневалась в его невиновности в той аварии. Стал бы человек, никак не причастный к случившемуся, искупать несуществующую вину, тратя миллионы рублей? Ответ очевиден.

И всё же она никогда не поминала имя Геннадия Самойленко плохим словом. Язык не поворачивался. Ведь он сделал главное: подарил ей будущее, в котором она смогла жить и дышать полной грудью. В своих мыслях она часто называла его ангелом-хранителем, и так продолжалось до того дня, когда ей на глаза попался удивительный рекламный ролик.