Мельница

Глава седьмая

Фарфоровая чашечка, настоящая, а не наколдованная, с золотым ободком по белому краю, была такой нежной и красивой, что Стефан предпочел бы не брать ее в руки, а поставить на надежный стол и встать рядом. Собственные ладони, и без того не слишком-то изящные, казались лапищами тролля, и вся эта хрупкая изогнутая красота совершенно с ними не вязалась. Ну в самом деле — не сломает, так испачкает!

Но стола не было, даже мешки и скамьи отодвинули вплотную к стенам, и ангар сразу же стал выглядеть очень зловеще. Будто бы они готовились творить здесь поистине темную магию. Кажется, впрочем, именно это они и собирались делать.

Откуда-то сверху донеслось шуршание. Стефан покосился на ползающую по балкам Эйлертову змею — она выглядела крайне недовольной, что ее не взяли с собой.

— Южный ветер, войди в круг! — позвал его Эйлерт, и Стефан, вздрогнув, сделал шаг вперед, поудобнее перехватывая чашечку вспотевшими пальцами.

Круг они нарисовали мукой из вроде бы первого попавшегося мешка. Выглядела она совсем как обычная, и пахла, и рассыпалась белым облаком, от которого так и тянет чихать, но все равно переступать нарисованную линию совсем не хотелось.

Стефан быстро посмотрел на Дитера — но тот стоял у стены со своей точно такой же чашечкой, смотрел в нее и задумчиво улыбался, и все это, конечно же, совершенно не успокаивало.

— Южный ветер, — настойчиво позвал Эйлерт. Между бровей у него пролегла складка, не злая, а скорее обиженная и испуганная. Стефан со вздохом переступил круг.

Ничего не произошло. Он не стал прозрачным, не поднялся в воздух, не сделался ветром, как бы это ни должно было выглядеть. Эйлерт подошел к нему и опустил в чашечку одно из проклятых яблок.

Пока Стефан грустно смотрел на получившееся святотатство и раздумывал, что в нем окажется сильнее — брезгливость или жадность, яблоко начало меняться. Почти прозрачная, слегка мерцающая мякоть стала заполняться кровью, тяжелой, темной, остро пахнущей. Кровь разливалась внутри, грозила порвать тонкую шкурку и выплеснуться в чашечку, а то и на руки Стефана, но в последний миг всегда ускользала обратно вглубь.

— Спасибо тебе, южный ветер, — Эйлерт глубоко поклонился ему, а потом резко выпрямился и двинулся по кругу к Марко. — Северный ветер, войди в круг.

Стефану было жуть как интересно, во что превратится яблоко Марко, но завихрения в собственном завораживали, не позволяли отвести взгляд. Вдруг, если не следить, кровь все-таки вырвется на свободу? Опасна ли кровь из проклятого яблока? Почему ему опять ничего, совершенно ничегошеньки не объяснили?!

Марко со своего места вдруг зашипел, как рассерженный кот, и Стефан не выдержал, быстро покосился, что происходит в его чашечке. Ничего не увидел, кроме белесого тумана, облаком парящего прямо над золотой каймой, и сосредоточенного, чуть ли не испуганного лица Марко.

— Восточный ветер, войди в круг...

С Дитером внутри их странного ритуала стало спокойнее. Сила, которая может всю деревню откинуть, наверное, справится с выползающим из яблок злом, не может не справиться. Чашечка Дитера светилась темным золотом.

— Западный ветер, войди в круг!

Чашечка Эйлерта, стоило ему переступить белую линию, вспыхнула ярким, искрящимся изумрудом. А потом вдруг исчезли вообще все звуки, словно мельницу накрыли плотным покрывалом.

Ни скрипа, ни шороха.

Ничего.

Вообще-то стоило испугаться, тишина никогда ничего хорошего в себе не таит, но вместо этого Стефан прикрыл глаза от распирающего грудь удовольствия. Словно бы он лучше всех отгадал самую сложную загадку и получил в награду огромный сливовый пирог. Или магия наконец назвала свою плату — и это оказалось что-то настолько ненужное, что смех один. Или мама вдруг нашлась, живая и здоровая, и любила бы его — теперь он к ней, конечно, не уйдет, у него учеба есть, и хороший учитель, и друзья, ну, вроде как друзья. Но все равно приятно, когда кто-то о тебе думает, заботится, пишет. Да и всё в жизни — приятно и просто, а по-другому и не бывает.

Стефан настолько увлекся этими мыслями, что не сразу заметил, что руки его уже пусты. Ни чашечки, ни яблока, как и у остальных. Они стояли квадратом, и неощутимый ветер ерошил волосы, и вообще-то лица у всех стали очень странными, но плещущаяся внутри эйфория не давала испугаться.

Ох. Он же так колдовать, если что, не сможет!

Но толком обдумать эту мысль Стефан не успел. Мир вокруг дрогнул и закрутился тысячей ярких пульсирующих нитей. Золотые, серебряные, черные, они расходились в разные стороны. Стефан не сдержался, попробовал поймать одну, бледно-золотую, соединяющую его и Дитера, но пальцы прошли сквозь нее, как сквозь дым.

— Не шали, южный ветер, — спокойно попросил Дитер, и Стефан вспомнил, что, вообще-то, ему нужно стоять тихо и просто смотреть. Но как же удержаться, когда внутри все так и кипит! Как вообще можно стоять на месте, не шевелясь, как будто он пенек какой, а не ветер?

Или он все испортил сейчас? Но Дитер слегка улыбнулся уголком губ, а больше ничего говорить не стал. Значит, не так уж и опасно.

— Я прошу четыре ветра о помощи, — голос Эйлерта доносился, кажется, со всех сторон. — Помогите мне оборвать связь, которая тяготит всех, кто к ней прикасается.

Теперь Стефан заметил, что если у остальных нити были довольно тонкие, то к рукам Эйлерта тянулись два черно-белых толстых каната. Они обхватывали его запястья наручниками и, вообще-то, выглядели страшновато.

— Пожалуйста, ветра, развейте любовь, которая прижимает к земле. Освободите три сердца от оков. Пусть перестанут Альберт ван Маурик и Йоланда ван Маурик думать о своем сыне Эйлерте, пусть начисто выдует ветер и печаль, и любовь, пусть забудется его лицо, имя и то, чем цепляет он их за самое нутро. Пусть будет счастье или пустота, но не боль, потому что эти нити — оковы. Взамен я отдам вам собственную настоящую любовь, когда она придет ко мне. Прошу по праву темного мага.

По спине Стефана пробежал холодок. Одна и та же фамилия, «о своем сыне» — Эйлерт что, от родителей отречься пытается? Но зачем? Где-то за бушующей энергией и никуда не девшейся радостью поднималась тошнота. И что-то еще, темное и злое. Самому родители не нужны — ну так отдал бы какому сироте, который только об этом и просит!

Нити вокруг завились еще яростней, еще быстрей. Обвивающие запястья Эйлерта канаты, кажется, стали толще в несколько раз, настолько, что непонятно было, как он вообще на ногах стоит. Теперь они выглядели как страшные змеи, и, если не знать, что это на самом деле любовь, хотелось перерубить их как можно скорее, спасти человека, а то через пару минут его руки почернеют и уже никогда не смогут работать.

— Я прошу ветра о помощи. Развейте эту связь, — еще раз, громко и отчетливо, повторил Эйлерт. Рука Стефана сама собой поднялась, и в ней появился длинный кроваво-красный меч. Он сделал неловкий шаг, второй — и опустил колдовскую сталь на отчаянно пульсирующую нить. Одновременно ударили еще три клинка: белый, изумрудный и золотой.

На мгновение перед глазами появились мужчина и женщина, немолодые, хмурые, непонимающе вскидывающие взгляд на стоящих квадратом магов. Стефан до боли закусил губу, глядя в их лица, неуловимо знакомые. Альберт ван Маурик точно так же слегка приподнимал брови, у Йоланды был точно такой же нос... А потом весь мир затопило сияние, у которого не было ни цвета, ни света, только яркость и переливы.

Порыв ветра. Оглушительный после тишины скрип мельницы. И все пропало.

Стефан без сил опустился прямо на пол, попутно отметив, что никакого круга и никакой муки на нем уже нет. Пот бежал по спине не каплями — струйками, будто он поиграл в мяч на июльском солнцепеке. Глаза щипало — от пота или непролившихся слез.

Он все еще очень ясно видел лица родителей Эйлерта. Растерянные.

— Плохая формулировка, ты очень дорого заплатил, — негромко проговорил Дитер. — Мы ведь обсуждали с тобой совсем другую, в чем дело?

— Испугался, — хрипло ответил Эйлерт. Он, как и Стефан, сидел прямо на полу и хватался за грудь, хмурил брови, бегал взглядом по потолочным балкам.

— Понимаю. Но будь осторожен, каждая такая ошибка может стать последней.

— У нас же получилось? — пытливо спросил Эйлерт вместо ответа. На его лице была такая злая, отчаянная надежда, что Стефан просто не выдержал, вскочил на ноги и, вытирая лицо, пошел к выходу из ангара.

Уже у двери его поймал за плечо Марко, сжал костлявыми пальцами.

— Куда ты поперся? Посиди и успокойся.

— Не хочу, — буркнул Стефан, пытаясь вырваться, но, видно, на Марко ритуал подействовал не настолько разрушительно, и сил у него не убавилось. — Мне противно.

— От чего? — даже сам голос Эйлерта казался мерзким, грязным, отвратительным. Стефан отстраненно порадовался, что колдует не на злости, иначе мог бы нечаянно мельницу поджечь.

— От тебя, — все-таки выплюнул Стефан, оборачиваясь. Эйлерт смотрел на него печально, но, в отличие от всех предыдущих разговоров, в нем словно бы стало больше человека, а не механически открывающей рот куклы.

Будто ритуал на какое-то время сорвал с них со всех маски. Мысль пугала. Неужели внутри самого Стефана столько злости, и зависти, и чего только не? Или это последствия «южного ветра»?

Все молчали, как будто сговорившись. Эйлерт — печально и чуть ли не уязвимо, Марко и Дитер словно бы безразлично. И Стефан все же не выдержал, продолжил, выкрикнул Эйлерту прямо в лицо:

— Знаешь, как я о родителях мечтал? Всю жизнь! А такие, как ты, просто берут и выбрасывают то, чего у меня никогда не будет!

Эйлерт поморщился.

— Знаешь, как я мечтал о собаке? Плевать, что тебе нечем ее кормить, что ты ее не любишь, что она кусается — не смей не радоваться тому, чего хотелось мне, так получается?

— Идиотское сравнение, — Стефан снова попытался вырваться, и опять неудачно. Утер рукавом слезы — лицо, наверное, уже все измазалось, ну и плевать. — Или они тебе что-то плохое сделали?

— Нет, — Эйлерт печально покачал головой. — Знаешь, лучше б делали. Легче было бы говорить с такими, как ты.

Прозвучало как пощечина. Стефан открыл было рот, чтобы сказать что-то обидное в ответ, но не смог, слишком стало паршиво. Вместо этого он снова уселся на пол и спрятал лицо в коленях.

— Иногда чужая любовь — бремя. Особенно когда не можешь на нее ответить, — негромко проговорил Дитер. — А еще иногда нам слишком больно, и мы делаем больно всем вокруг. Вы молодцы, ритуал прошел отлично. Кроме твоего обещания, Эйлерт, но да ладно, может, и пронесет.

— Я все равно не умею любить, — глухо ответил Эйлерт. Дитер промолчал. — И колдовать мне так будет еще проще.

Эйлерт переводил взгляд с одного лица на другое, как будто ждал возражений, — но никто не собирался с ним спорить. Тогда Стефан рискнул:

— Почему проще? На чем ты колдуешь?

— Хорошая попытка, но нет.

Эйлерт улыбнулся, и Стефану тоже стало спокойнее, как будто он действительно сумел немного ему помочь. Но тут Дитер спросил:

— Все заметили, что от Стефана тянулась некая странная ниточка?

В другое время Стефан насторожился бы, услышав такое. Но сейчас ему было плевать и на возможные теории о том, что с ним может быть не так, и на то, что сам он ниточки не заметил. Он не мог перестать думать о родителях Эйлерта, растерянных и беззащитных перед чужой магией и своим избалованным сыночком.

— Серебристая? — уточнил Марко. — Она еще переливалась немного?

Дитер рассеянно кивнул, потирая лоб. Сейчас, наверное, спросит: «Как вы думаете, что это означает?» или «Какие будут предложения, что нам с этим делать?». Он же всегда так поступал, а потом смотрел на них с веселым любопытством, как подросток, тыкающий палкой в муравейник. Но Дитер продолжал молчать и думать о чем-то, как будто и сам не знал ответа. Марко и Эйлерт беспокойно переглянулись. Первым не выдержал Марко:

— Что это означает? — спросил он, нервно хрустя пальцами. — И что нам с этим делать?

— Может, Елка поможет, — предположил Эйлерт.

Куроногая змея вылезла из какой-то щели в углу и принялась расхаживать вокруг Стефана, глядя на него своими бессмысленными глазками. Он украдкой показал ей язык. Змея тоже высунула свой — раздвоенный и тошнотворно длинный, — поводила им туда-сюда и понеслась к Эйлерту. Тот опустил руку, немного красуясь, и Елка взбежала ему на плечо.

— Она тоже не знает, — с добросовестностью учительского любимчика отрапортовал Эйлерт. — Но чувствует запах: сырость и замороженные огурцы.

Интересно, это хорошо или плохо? Звучит вроде бы неопасно...

— Река, — сказал Дитер. — Водоросли и тина зимой пахнут морожеными огурцами. Идемте.

И он даже не молчал четверть часа, прежде чем они сами додумаются? Что за странный день сегодня?

К реке они шагали молча и деловито. Снег громко хрустел под подошвами. Стефан впервые подумал, что, будь с ними Джейлис, стало бы веселее. В ее присутствии все как будто старались сделаться ярче, что твои петухи перед курицей. Обычно Стефана это раздражало, но сейчас, пожалуй, им не помешало бы немного яркости, пусть даже и петушиной.

— А где Джейлис? — спросил он как можно непринужденнее.

— Разговаривает с подозреваемыми, — важно ответил Эйлерт.

— С Диной и Хейцем, что ли? Мы уже сто раз их расспрашивали!

— Они могут что-то недоговаривать или забыть.

Стефан не стал спрашивать, как в этом случае поможет просто еще раз поговорить с ними, потому что остальные, кажется, все понимали.

Или их просто сейчас волновали не Дина и Хейц, а загадочная серебристая нитка, которую Стефан даже не заметил. Может, остальные всегда замечают больше него, а не только сейчас?

Стефан сделал глубокий вдох и прикрыл глаза на секунду. Раз уж он все равно боится, можно это использовать. Сосредоточиться на своем страхе, а потом прыгнуть ему на спину и оседлать, как норовистого коня.

Конечно, они замечают больше него, они ведь умные, в отличие от Стефана. И все они считают, что лучше бы было взять третьей ученицей Джейлис, потому что у нее — настоящие видения, а у Стефана — страх, противный и стыдный, никому не нужный. Что вообще может быть позорнее, чем колдовать на страхе?

Магия уже покалывала кончики пальцев.

А что, интересно, будет, если совладать со своим страхом не получится? Если погрузишься в него, а в ответ нечто на той стороне начнет биться, почувствует, как истончается тонкая граница между нашим миром и тем, — но потом ничего не надрежешь? Может быть, тогда что-то с той стороны так и будет дышать тебе в ухо и смотреть по ночам? Потому что ты призвал, но не сумел воспользоваться?

— Слышь, мелкий! Ты там ногами-то перебираешь или как?

Марко оглянулся, потому что Стефан еле плелся позади. Еще секунда — и произойдет ровно это: Стефан начнет колдовать и не закончит, и тогда та сторона будет вечно холодить ему загривок.

Сейчас!

Стефан не успел сформулировать цель, но было поздно. Его страх надрезал реальность, и теперь Стефана тянуло в образовавшуюся брешь. Он распахнул глаза, но ничего не увидел. С той стороны не было снега, реки или Дитера с учениками. Там что-то щипалось в голове и жгло глаза изнутри. В отчаянии он слегка надавил на глазные яблоки, и через неправильность начал проступать снег — сухой, рассыпчатый, как песок, серовато-блестящий; и небо в ярких разломах, как будто солнце стало птенцом, который только что вылупился из небесной скорлупы.

Нужно было вернуться, пока он мог. Если он еще мог. Стефан тряхнул головой, изо всех сил представляя снег, реку, Дитера.

— Потеряешься — никто тебя искать не станет, нужен ты больно! — крикнул Марко чуть громче, чем нужно, хотя Стефан отстал всего-то шагов на двадцать.

Он рефлекторно потер глаза еще раз и побежал догонять своих. Остатки страха внутри мешались с гордостью: он заглянул за край реальности и вернулся. Неплохо для недоумка, верно?

Спуск здесь был довольно крутым — наверняка Марко с Дитером просто вышли на первую попавшуюся тропинку, на которой местные детишки в прятки играли. Снег здесь — в настоящем мире — был не рассыпчатым, а влажным, ноздреватым. Так и комкался под подошвами, заставляя Стефана неуклюже спотыкаться.

— Ты в порядке? — спросил Дитер, когда Стефан едва не выкатился ему под ноги.

Рассказать им про ту сторону? Такое, наверное, впечатлит даже самого Дитера. С другой стороны, иметь свой секрет было приятно. Грело, как собственная мельничка за пазухой, — тоже секрет, кстати. Наверное, темные маги со временем сами собой обрастают своими тайнами. Так что Стефан просто кивнул.

У реки пахло сыростью, а в лицо дул ветер. «Что-то не так, — подумал Стефан. — Как будто что-то невидимое сломалось».

— Лед пошел, — тихо сказал Эйлерт.

— Скорее, пополз, — хмыкнул Марко.

Сначала казалось, что они ошиблись: река была укрыта толстой белой коркой — совсем недавно их мельница скользила по ней, пугая рыбаков и забавляя детишек. Но нет, по корке тут и там расходились темные трещины, а в них переливалась мутно-серая вода. Где-то лед заметно горбился, где-то еще казался гладким, но еще несколько дней — и корка распадется на озорные маленькие льдинки, которые устремятся к неведомому морю, но растворятся, так и не достигнув цели. Весенней водой пахло уже сейчас.

— Тихо всем! — скомандовал Марко.

Они замерли — больше инстинктивно, чем послушавшись, и через несколько секунд тишину прорезал тихий треск. Это, конечно, просто лед раскололся в еще одном месте, но Стефану вдруг захотелось оказаться как можно дальше отсюда. А главное — чтобы как можно дальше отсюда оказался Дитер. Или нет — чтобы Дитер вошел в эту воду и раскидал льдины руками. Но зачем бы ему это делать?

Стефан покосился на Дитера. Тот сидел на снегу и смотрел на реку, подперев рукой подбородок. Как будто он вдруг постарел, или вспомнил что-то плохое, или тоже почувствовал неладное. Зато Марко с Эйлертом, кажется, ничего не почувствовали: один ковырял лед носком сапога, второй таращился в пространство, но под его взглядом сама собой строилась снежная стена.

— Давайте разобьем лед, — предложил Эйлерт, слегка улыбаясь. — Поможем немного весне, а?

— Не смей! — крикнул Стефан.

— Почему?

Он понятия не имел, почему. Спину вдруг что-то обожгло. Стефан инстинктивно потянулся потереть пострадавшее место, но мельничка обожгла его снова, сильнее. Желание сбежать стало невыносимым. Сбежать ото льда, от реки, от ребят, от Дитера, от деревни? Непонятно, что происходит, но как же ему страшно. Может, лесные животные как-то похоже чуют приближение пожара? Но Стефан ведь не лесное животное!

Боль обожгла его вдоль позвоночника. На страхе можно было попробовать поколдовать, но как колдовать, если так больно?

— Стефан, подойди-ка ко мне, — сказал Дитер.

Стефан сделал шаг, но ноги подкосились, так что он чуть не упал носом в снег. Собрав волю в кулак, он все-таки шагнул — но от Дитера, а не к нему. Вверх по склону, подальше от реки. Может быть, та сторона снова пытается затянуть его к себе? Или даже затянуть через него Дитера и парней? Вот это ему везет, конечно. Как утопленнику.

Стефан криво улыбнулся.

— Мне нехорошо, — с трудом выдавил он. — Отравился, наверное. На мельницу нужно. Не провожайте, я дойду.

Никто, кажется, и не собирался его провожать, ну и ладно. Стефан поковылял подальше от них от всех. Может, он не зверь, чующий пожар, а просто умирающий зверь? Так обидно, у него ведь приключений еще толком и не было.

Подниматься обратно к деревне было тяжело, но каждый раз, когда Стефан думал остановиться и поискать тропинку поудобнее, мельничка снова начинала сходить с ума и раскалялась, то ли пытаясь убежать, то ли просто чего-то пугаясь. Зато и думать о том, как ему плохо, не было сил.

Когда река исчезла за поворотом, Стефан опустился на землю и сердито выудил мельничку из-за пазухи.

— И что это было?

Стефан поднес ее к лицу на раскрытой ладони, как будто глядя мельничке в глаза. Она в ответ растерянно покрутила парусами.

— Ты же волшебная! Могла бы научиться разговаривать за все это время — я же вот наловчился лепить снежки одним взглядом и заглядывать на ту сторону.

Мельничка виновато покачнулась.

— Наверняка ведь что-то знаешь. Почему мне там стало плохо?

Ладно, раз мельничка не может пропищать ему что-нибудь на ухо, может, она как-нибудь покажет ему картину или, например, передаст запах? Стефан сел поудобнее и глубоко задышал, стараясь успокоиться и уловить хоть что-то внутри себя, кроме почти исчезнувших боли и тревоги.

В деревне расслабленно замычала корова, окликнул кого-то мужской голос. Пахло дымом из печек, жареной рыбой, теплым хлебом, древесиной, талым снегом.

И кровью. Кровавые дорожки на мертвых лицах, как будто перед смертью кровь лилась у них из глаз вместо слез. Сами лица — спокойные, не искаженные ни страхом, ни болью. Так на стенах деревянных зданий иногда проступает смола.

Стефан вскочил так резко, что перед глазами заплясали белые искры. Завертел головой, часто и глубоко вдыхая знакомый морозный воздух, словно выталкивая из легких запах крови. Откуда он вообще взялся? И что это за люди? Они, кажется, лежали во дворе, незнакомые... А что еще он помнит? Сколько их было?

Вокруг Стефана ничего не изменилось — и уж точно никто не умирал и не плакал кровавыми слезами. Все это как будто ему приснилось — но ведь он точно не спал, с чего бы? Мельничка, которую он, наверное, в панике выронил в снег, обиженно отряхивалась, вертя парусами. Стефан осторожно взял ее в руки.

— Не знаешь, что это были за люди? — на всякий случай спросил он.

Мельничка мстительно запустила ему в лицо крохотный снежок. Ну и пожалуйста, он у Джейлис при случае спросит.