Мой удивительный мир

КОМОК ЗЕМЛИ

На огромном пространстве западносибирской лесостепи идет пахота. И поле, что раскинулось передо мною во всю ширь горизонта, — словно безбрежный темный океан со светлыми архипелагами березовых колков и островами зарослей ивняка. Густой, ровный рокот стоит над природой — пять могучих «Кировцев», голубых и оранжевых, легко и быстро управляются с работой, которой несколько десятилетий назад самым мощным тракторам тех времен хватило бы на много дней.

Словно корабли по воде, а не пахотные агрегаты с тяжеленными широкими плугами, курсируют-маневрируют «К–700» по полю. Над свежевспаханными далями курится под солнцем испарина — как бы легкий сизый дымок, а за самым дальним трактором поспевает едва отсюда видимая стая грачей. Наверное, птицы выклевывают из перевернутых пластов обильную добычу — куколок и личинок насекомых, червей, прочую живность.

Я тоже работаю со своим «комбайном», так на художничьем жаргоне зовется универсальный этюдник — ящик для красок, к которому приделаны три складных алюминиевых ноги, чтобы работать стоя. Решил запечатлеть свежевспаханное поле — вдали сине-фиолетовое, вблизи покраснее, поплотнее, — вкомпоновав сюда же несколько светлых островков-колков и оживляюще-яркие мазки новеньких «Кировцев».

Но до чего трудно писать пахоту — никак не дается мне сегодня отношение «пашня — небо» — то земля не в меру фиолетовая, то с небесами никак не слажу, а уж пока не взяты эти основные «большие» отношения — толку, знаю, не будет, хоть все мелочи до тонкости изобрази.

Но вот вроде «поймал» и цвет, и тон больших плоскостей — теперь бы успеть этими сложными замесями красок как можно быстрее закрыть на этюде небо и землю.

Однако что это? Почему трактор идет так близко к деревьям — направляется на угол живописного колка, уже обозначенного у меня на этюде? Так ведь недолго зацепить и деревья. Неужели не видит? Неужели не свернет?!!

Нет, не отвернул тракторист, хотя легкого движения руки было бы достаточно, чтобы плуги пощадили деревья.

Целая семья берез на краю колка дрогнула, закачалась, а крайняя, самая молодая березка — та, которую я, как знал, уже успел обозначить узкой светлой царапиной по краске, — тихо легла на пашню…

Словно этими самыми лемехами царапнули меня по самому сердцу.

Неужели нельзя было отвернуть?!!

Конечно, очень сложны контуры полей, раскинувшихся между этих лесистых и кустистых кусочков западносибирской природы (посмотрите на рисунок «с птичьего полета»), и трудновато блюсти их конфигурацию из года в год, не приближаясь к кромке леса, но вот этот-то уголок вполне можно было объехать, не разрушив его и почти не сбавляя темпов работы.

Зачем же ты, механизатор, погубил еще один колок — маленький мир, пристанище для великого множества живности?

Нет, не могу больше работать над этюдом — и композиция пейзажа уже не та, куцая, и, главное, вконец испорчено настроение, а какая уж без вдохновения работа…

Чего уж теперь — быстренько побросать пожитки в свой «комбайн», подогнуть алюминиевые его ноги, ремень этюдника на плечо — и подальше, подальше отсюда.

Перешел знакомую рощицу — да лучше б я совсем сегодня из дому не выходил! Лес обпахан и здесь, не как в прошлом году — была оставлена опушка, — а к самой кромке: опушки той как не бывало, а на ее месте белеют вывороченные и сломанные корни, раздавленные ветки берез перемешаны с комьями чернозема.

Здесь тоже опушка леса была не совсем ровной — вот и «выпрямил» ее горе-механизатор…

Так, из года в год, вроде бы совсем понемногу спрямляя форму полей, но практически почти ничего не прибавляя к посевным площадям, человек обкрадывает сам себя — губит леса, играющие в этих краях незаменимую водоохранную (держат и копят влагу), ветрозащитную (ослабляют суховеи) и, конечно же, биологическую роль: именно тут сохраняется и плодится разнообразная полезная людям живность, малая и средняя, а порой и крупная.

И делаются чудеснейшие сибирские колки с их живописными цветущими полянами, ягодными кулигами, грибными зарослями все более куцыми, «сжимаются», как бы усыхая — то потихоньку, то вдруг сразу на несколько метров, как в этот сегодняшний злополучный день, лишаясь главной своей защитной «буферной» зоны — опушек, уже, почитай, повсюду паханных-перепаханных.

И растет на тех бывших ягодных опушках нередко вовсе никакая не пшеница (не всегда подгонишь вплотную к лесу сеялку), а всякий сорняк — осот, щирица и прочая нечисть, расселяющая отсюда по осени тысячи и миллионы своих крохотных, но живучих семян.

А исконные луговые растения, что составляли разнотравную целинную опушку, жившие до того в сложном, тесном, но очень ранимом содружестве, тут уж не появятся много-много лет, а скорее всего не появятся никогда — где им устоять против засилия нахальных осотов!

Засохнут и березки, сначала крайние, лишившись не только части своих корней, но и необходимого им ковра лесных трав, с которыми у них тоже давнее и тоже, увы, очень хрупкое содружество. И если колок небольшой, то через несколько лет ему — конец. Остается в таких случаях среди поля некое «гиблое место», или, говоря языком почвоведов, солодь. Да простит меня читатель за скучную и, увы, печальную цитату из учебника для сельскохозяйственных институтов «Почвоведение», где сказано про солоди, оставшиеся после колков: «…они длительное время находятся в переувлажненном состоянии, что исключает возможность своевременного проведения полевых работ. В большинстве случаев солоди целесообразнее оставлять под древесными породами, выполняющими роль полезащитных насаждений» (выделено мною. — В. Г.), то есть попросту говоря, не трогать колков плугом.

Проще и убедительнее сказано в Большой советской энциклопедии, в статье «Колки»: «К. играют полезащитную роль (чего уж лучше! — В.Г.). При распашке К. культуры на этих местах вымокают (чего уж хуже! — В. Г.)».

Удастся ли спасти этот ценнейший природный ресурс, эти чудесные, небольшие, пока еще многочисленные леса и лесочки, дарованные нам природой на огромной территории (посмотрите когда-нибудь с самолета, пролетая над этими местами!), но быстро исчезающие под натиском мощной техники, которая, фигурально выражаясь, пока что еще не очень подчиняется нашему разуму?

Кто знает…

Одно лишь можно сказать: искусственный колок, со всем его многообразием, со всем множеством растительных и животных организмов, со всеми звеньями сложнейших экологических цепей, создать пока невозможно. В лучшем случае получится рощица с сильно обедненным травяным и насекомьим миром…

Сел я на обочину вспаханного поля и обо всем этом крепко задумался. Долго так сидел, неприкаянный и вконец расстроенный. А потом машинально взял в руку комок земли, несколько часов назад оторванный лемехом от несчастливой опушки. Забрать его, что ли, на память о погубленном заветном уголке?

Поднял комок, повертел — увидел маленькую под ним пещерку. А в пещерке неожиданная находка — добрая дюжина жужелиц. Некрупные продолговатые жуки, некоторые черные, некоторые со слегка золотистым отливом, забились в небольшое подземное убежище. Отъявленные хищники, гроза множества вредителей (промышляют эти признанные энтомофаги[4] в основном по ночам) — сидят перепуганные в маленькой случайной полости. Представляю, какая была тут отчаянная паника, когда дерн, где они обитали, вдруг задрожал, заходил, встал дыбом, перевернулся; скольких их соплеменников здесь передавило! Уцелевшие, видно, обнаружили нишу от только что выдранного плугом корня — туда и набились бедолаги-жужелицы сразу нескольких видов. Да тут и я еще страху на них нагнал, подняв комок, прикрывавший нишу.

Ну, как-никак, это «бригада» помощников земледельца уже не пропадет, а там, глядишь, наплодит себе подобных. Рассмотрю-ка повнимательнее глыбку земли, вырванную с целинной луговины — как-то не приходилось так вот внимательно наблюдать плодородный сибирский чернозем, впервые снятый плугом.

Да, действительно, это целый мир — сложный, своеобразный, живой, очень живой! Во-первых, ком насквозь и много кратно пронизан корнями и корешками великого множества трав, на некоторых из корней — утолщения вроде клубеньков или маленьких картофелинок. Во-вторых, чьи-то ходы-тоннели пересекают комок во всех направлениях — то широкие, с толстый гвоздь, то совсем тонюсенькие, иные отделаны с величайшим тщанием, как бы обмазаны штукатуркой. Кто строил эти удивительные шахты, прокладывал линии «микрометрополитенов»?

Небольшая чешуйка земли, едва выступающая из корявого кома, что у меня в руке, вдруг шевельнулась, дернулась. Показалось? Да нет же, это жук-песочник, серо-черный, очень бугристый сверху — чтоб его не заметили враги на таких вот комьях земли. Посидит минутку неподвижно, слившись с грунтом, исчезнет из поля зрения всех соседей, а потом коротенькой, но быстрой перебежкой сместится на сантиметр-два…

А вот и другой песочник на том же куске земли, что у меня в руке. Да это же, помилуйте, целый мир — если не планета, то уж изрядный ее осколок, сохранивший ее странных и таинственных обитателей!

Освобожу-ка я от завтрака — все равно он не состоялся — полиэтиленовый мешочек и унесу в нем кусочек этого удивительного мира домой, чтобы покопаться в нем поосновательней.

Только стал опускать комок в пакет, как мелькнула вдруг на поверхности его необычайно яркая крапинка. Пунцово-красная, она буквально сияет на темном фоне грунта. Частица краски? Нет, нет — «крапинка» движется, ползет!

Достаю из кармана пробирку (она на всякий случай всегда при мне), краешком ее горловины осторожно поддеваю находку с небольшой толикой земли, и пламенеющая живая частица скатилась в стеклянный сосудик. Дома рассмотрю в микроскоп — вот тогда и расскажу читателям поподробнее о «сверхкрасном» живом чуде.

Повесив на плечо этюдник, ненужный теперь и, наверное, потому ставший тяжелым и неказистым, бережно упаковываю комок в прозрачный мешочек. Теперь — домой.

По пути вспоминаю, что знаю о почвенных жителях. Наверное, и не перечислить всех, кто в ней обитает, перерабатывая опавшую листву и отмершие травы в плодороднейший гумус, кто обогащает почву кислородом, проделывая в ней вентиляционные ходы, кто вносит в нее азот, фосфор, микроэлементы… Одних лишь дождевых червей — этих признанных «пахарей» — может быть до сотни на квадратном метре. Это они, пропуская гумус через кишечник, превращают его в подобие жирной, но рассыпчатой гречневой каши, и такой чернозем состоит из отдельных крупных комочков.

А многоножки, моллюски, почвенные клещи, мелкие и мельчайшие земляные червячки, личинки великого множества насекомых! Да и не только личинки — здесь располагаются норки множества одиночных пчел и ос, убежища жуков, катакомбы многочисленнейших жителей нашей планеты — муравьев.

А не видимые глазом существа — коловратки, инфузории, амебы, водоросли, бактерии! Подсчитано, что живой массой микроорганизмов с одного гектара (площадка 100X100 м) можно загрузить целую колонну большегрузных автомашин; по меньшей мере одну из них придется «выделить» только лишь для бактерий. Подсчитано и «поголовье» мельчайших почво-образователей: на квадратном метре почвы, кроме бактерий, живет до полутора биллионов простейших, до двадцати миллионов червячков-нематод…

Столько жизни на квадратном метре почвы — до чего же богата наша земля!

А вот и другие данные. В одном-единственном грамме (подчеркиваю — грамме!) почвы живет от одного до десяти миллиардов бактерий (на Земле людей — менее пяти миллиардов), 15–36 миллионов актиномицетов — группы микроорганизмов, многие из которых питают растения азотом, миллион и более грибков, от нескольких тысяч до двух миллионов простейших. В одном грамме почвы!

Не правда ли, непостижимые, сногсшибательные цифры?

И именно потому, что почва так насыщена жизнью, в ней идет сложнейший круговорот веществ, поддерживающий ее плодородие. Так было сотни, тысячи лет — казалось бы, процесс вечный…

Но вот плеснули на этот квадратный метр какими-нибудь ядовитыми отходами, слили остатки горючего, обработали инсектицидом — химикатом для борьбы с вредителями — неразумно высокой дозой, и погибли мириады тружеников почвы, ее создателей и мелиораторов, накопителей и охранителей; нередко после этого из биологически активного тела почва надолго превращается в мертвую бесплодную субстанцию, поч ти шлак.

…Мой комок земли в стеклянной воронке. Над ним — электролампа, внизу — сосудик с крышкой, через которую пропущен носик воронки, как на рисунке. Под землей в воронку положен кусок марли, сквозь ячейки которой прошли бы мелкие обитатели почвы, но не просыпалась земля. Такой примерно прибор биологи применяют для изучения почвенной фауны: от яркого света и жары живность должна искать спасения внизу, уходить все глубже, чтобы в конце концов соскользнуть в стеклянную посудинку.

На ее дне, чтобы они не погибли от сухости, я кладу кружок черной толстой ткани, обильно смоченной водой. Черной — затем, чтобы мелкие подземные жители, большей частью светлые, были бы заметней. Уже вечер, включаю лампу над воронкой — до следующего дня.

…Утром в моей ловушке — ошеломляюще богатая живая коллекция почвенных обитателей, бежавших от света и сухости и просыпавшихся сквозь ячейки марли вниз, а теперь пестреющих на темном фоне влажной ткани.

Завожу посудинку с «уловом» под бинокулярный микроскоп — и в глазах рябит от немыслимого кипения жизни. Кого тут только нет! Ногохвостки — маленькие бескрылые насекомые различного цвета и облика, многие с прыгательной вилочкой на конце брюшка; тихоходки[5], ложноскорпиончики — почти точная копия страшилы скорпиона, но крохотные и без ядовитого хвоста; малюсенькие многоножки; личинки множества видов насекомых…

Но больше всего — клещей. Это для меня не было неожиданностью. Давным-давно, еще и не читав книг по акарологии — науки о клещах — я как-то глянул на крупицу земли, сильно увеличенную, и пришел в изумление. И не мог не вставить в рассказ «Жители подземного царства», вошедший в книгу «Миллион загадок», которую как раз тогда писал, такие слова: «То тут, то там появляются почти не различимые человеческим глазом клещи. Я как-то видел их в микроскоп на комочке земли, взятой из подполья. Странным и зловещим был их облик — один из этих пигмеев был волосаторуким, другой — зубастым, третий — с угрюмым длинным хоботом…» Но я тогда был настроен на мрачный лад, того требовало содержание рассказа, и отметил у крохотных клещиков только «устрашающие» детали. Теперь вот тоже вижу перед собой в микроскоп таких же «зверей», но уже без того угрюмого настроя, гляжу и просто поражаюсь: вот передо мною невероятный, практически, неведомый людям мир, который чрезвычайно интересен и который несомненно заслуживает того, чтобы его знали многие.

А то ведь что получается: при слове «клещ» большинству из нас представляется что-то гадкое, противное, норовящее присосаться к коже и непременно заразить энцефалитом…

Почвенные же клещики — весьма и весьма далекие родственники известных нам лесных и пастбищных клещей, которые относятся к совсем другому отряду — иксодовых. Просто на русском языке не нашлось для них другого слова, и несколько отрядов членистоногих тоже названы (считаю, несправедливо) клещами…

Но приникнем опять к окуляру. В поле зрения микроскопа буквально кишат почвенные клещики разнообразнейших размеров, форм, окрасок — круглые, цилиндрические, прозрачные, желтые, коричневые, медленно ползущие и суетливо бегающие. И ведь все это — труженики почвы — сапрофаги (питаются отмершими частями растений) и хищники, поедающие первых; тельца и тех и других в конце концов тоже превращаются в гумус…

Есть среди них и вполне миловидные коротыши, и совершенно странные существа: верхний щиток тельца у некоторых распластан, расширен и торчит, подобно крыльям, в обе стороны.

Это так называемые орибатовые, или «крылатые», панцирные клещи, разделяющиеся на множество семейств. Одно из них — галюмиды — даже зовется «большекрылыми»: боковые выступы щитка — птероморфы (в переводе что-то вроде «крылообразностей») — особенно крупны, подвижно сочленены с телом и даже снабжены мышцами, что совсем необычно в мире клещей. Кле щик с удовольствием «машет» этими крылышками, правда, не на лету, а во время пеших прогулок.

Глядя на это чудо природы, ученые призадумались: а не так ли вот возникли настоящие летательные крылья у дальних родственников клещей — насекомых? И не приведет ли дальнейшая эволюция орибатовых клещиков к тому, что через сколько-то сотен тысяч лет их потомки освоят воздушную стихию? Но возникает тревожная мысль: сохранит ли наша человечья цивилизация места обитания этих и многих других существ?

Можно было бы, не отрываясь от окуляров и не переставая восторгаться, глядеть на этот совершенно особенный мир и рассказывать о нем, рассказывать… Но — хватит. Сделав рисунок с самыми характерными «персонажами» таинственного племени почвенных клещиков, проверяю прогретый лампой сухой земляной ком — может быть, кто-то покрупнее не смог провалиться через марлю?

Так и есть! Там ползает, а точнее сказать, струится тоненькая, узкая многоножка. Это — геофил (в переводе — «земле-люб»), старый мой знакомый. Еще в детстве, переворачивая крымские камни при поисках жуков, я находил предлинных — до десяти сантиметров! — многоножек-геофилов. Не обращал на них внимания, а зря. Эти обитатели «подземного царства» на редкость интересны и внешностью, и повадками.

Достаю «живую ленточку» из воронки, выпускаю ее на лист бумаги. Ощупывая путь длинными усиками, геофил пускается в путь. Его ножки — по паре на каждом сегменте — переступают друг за другом этаки— ж ми ритмичными волнами, будто посылаемыми каким-то весьма совершенным компьютером. В этом необыкновенном движении по листу бумаги исконный житель почвенных трещин и щелочек похож на какой-то миниатюрный железнодорожный со-став, разумеется, «инопланетный»…

Сколько же «вагонов» в составе, то есть сколько сегментов в членистом теле многоножки? Слегка прижав стеклом, останавливаю подземного странника. Семьдесят три сегмента. Это значит — сто сорок шесть ног! Название «сороконожка» слишком, выходит, скупо для этого создания. А ведь иные геофилы нашей страны насчитывают до 177 пар ног…

Мне когда-то посчастливилось подглядеть сокровенное геофилье таинство: многоногая длиннющая мама, обвив заботливо желтоватой лентой своего тела грудку яичек, насиживала их в маленькой подземной пещерке.

Я бы на этом и закончил свой уже не в меру затянувшийся рассказ о жителях «комочка» с пашни, если б не вспомнил о красном существе, томящемся в моей пробирке. Вытряхнул его тоже на лист бумаги. Это была краснотелка — близкая родственница почвенных клещиков, не только безвредная для людей, но и полезная тем, что взрослые краснотелки этой группы — хищники-энтомофаги — охотятся за мелкими насекомыми. Глянул на нее в микроскоп — и не мог оторваться.

Это было что-то невероятное — этакая пышная-препышная плюшевая подушечка, но живая, на толстеньких ножках. Мягкая зверушка была столь пронзительно-красной, что самая чистая киноварь была бы бессильной для передачи этой сказки. Откуда такой цвет? Я переключил увеличение микроскопа на более сильное. Покровы краснотелки оказались состоящими из прозрачных мягких ворсинок; видимо, внутри них, и без того красных, происходило сложное отражение света, или же люминесценция — своеобразное оптическое явление, когда световые волны, преобразованные поверхностью предмета на молекулярном и атомном уровне, многократно усиливаются.

Иначе, чем объяснить то, что более или менее сносный этюд со своей новой сверхкрасной «натурщицы» я мог написать только с добавлением люминесцентных красок — тех самых, которыми теперь окрашивают бакены, дорожные знаки, некоторые ткани, отчего те делаются необыкновенно яркими. К сожалению, при воспроизведении в типографии такие цвета не получаются, и поэтому этюд, будучи помещенным в эту книгу, вышел просто красным… (См. цветную вкладку I).