Мой удивительный мир

ТРОЕ В ЦАРСТВЕ ПТИЦ

Никак не забыть одну давнюю весну, вернее картинку из этой весны, — в окрестностях того же Исилькуля Омской области.

Километрах в пяти на запад от него, за посадками совхоза «Плодопитомник», простиралось большое болото, звавшееся издавна Жуковским. Сейчас оно не существует: в целях осушения было окружено дренажной канавой и в считанные годы высохло, после чего там пасли скот; теперь это пустырь с весьма жалкой растительностью, только по остаткам кочек можно догадаться, что тут когда-то кипела жизнь.

А в ту весну — это было в начале шестидесятых годов — стаявший снег, как и каждой весной, намного расширял водные просторы равнинного Жуковского болота. Был тихий теплый день. Небо было так обильно наполнено светом, что уставали глаза, если на него долго смотреть. По небу носились стаи куликов, слаженно подставляя солнцу то верх спинок — и тогда вся стая делалась темной, то белые брюшки и нижние стороны крыльев — и над степным болотом словно вспыхивало белое облачко, отражаясь в спокойных водах.

Стремительно пролетали парами и стайками дикие утки — то маленькие головастые чирки, то крупные кряквы, и был слышен посвист их сильных острых крыльев.

Мы были тут втроем: я, сын Сережа и совсем еще тогда маленькая дочурка Оля. Трое людей в огромном царстве света и воздуха, в царстве воды и птиц. По весенним лужам мы с трудом добрались сюда из города и теперь стояли на чуть возвышенной сухой бровке.

Над нами вились чайки — единственно, кто был недоволен нашим вторжением. Белые длиннокрылые птицы пикировали на нас, с криками взмывали вверх, парили там, снова скользили вниз, белоснежная шумная птичья круговерть так захватила дочурку, что она прыгала по бугорку, махала руками, словно крыльями, смеялась, что-то задорно кричала птицам, налетающим на нас…

Но вот наконец чайки, убедившись, что зла от нас не будет, успокоились и разлетелись. Стало тихо-тихо над Жуковским болотом. И тогда Сережа дернул меня за рукав, показывая на недалекий бережок: «Папка, что это там такое?»

На сухом местечке, недалеко от кустиков ивы, происходило сказочное действо. С десяток довольно крупных птиц, размером с голубя, но обликом кулики, расхаживали по земле, они нагибали головы, вроде что-то клевали, но поминутно поворачивались друг к другу и распускали огромные пушистые ворота ники, размером чуть ли не с саму птицу, совершенно необыкновенные — все они были разного цвета! И на полянке с прошлогодними жухлыми травами будто вмиг расцветали цветы — багровые, ярко-белые, густо-синие и зеленоватые, светло— и темно-желтые, коричневые и даже черные, одни чистого тона, другие рябые.

Обладатели удивительных воротников наставляли друг на друга прямые куличьи носы, подпрыгивали, хлопали крыльями; иногда один «петушок» наскакивал на другого, и происходила короткая потасовка, но какая-то беззлобная, условная: «противники», не выщипнув друг у друга ни перышка из роскошных воротников, опускали перья и делались снова обычными, почти одинаковыми куликами.

Турухтаны!

Так вот какие они, удивительные птицы, которых я знал только по книжкам! Но рисункам в тех книгах было ой как далеко до феерического разнообразия нарядов турухтаньих самцов, прилетавших, оказывается, весною именно сюда. И как я раньше этого не ведал! А здесь было их токовище — исконное место турниров самцов, украшенных необыкновенными воротниками (у самочек наряд совсем скромный, без подобных «пышностей»).

Тихонечко, чтобы не делать резких движений и не спугнуть токующих птиц, мы передавали друг другу бинокль. В него зрелище куличьего турнира было видно во всех подробностях…

Воротники из перьев свешивались «бородою» вниз, а сверху переходили в пышную большую корону, в которой тонула клювастая головка птицы. Некоторые наряды — темные — отливали вороным металлическим блеском, другие — рябые — были не просто крапчатыми, а раскрашенными узором то из поперечных изящных полосок, то из продольных длинных пятнышек, то почти в круглый «горошек». Удивительно красивыми и нежными были совсем светлые воротники — чисто-белые и светло-желтые.

Даже по этой небольшой стайке было ясно, что двух одинаковых по окраске птиц этого вида не найти и из сотни. Редкое явление в животном мире, где разница в окраске отдельных особей если и заметна издали, то лишь натренированному глазу специалиста. Попробуйте различить в подобной же стайке, скажем, уток-самцов одного вида!

А тут — такое потрясающее разнообразие, явный «конкурс»: чей воротник краше? Выбор должны сделать самочки, а поскольку у последних, наверное, «на вкус и цвет подруги нет», то и окраски турухтаньих воротников не только передаются по наследству в различных комбинациях, но и продолжают усложняться и разнообразиться…

На следующую весну мы еще раз наблюдали токовище турухтанов на этом же месте. Но «пятачок» уже сильно пострадал от проложенной рядом дороги, да и воды вокруг было меньше. А птиц было всего пять-шесть штук.

А потом, вслед за усыхающим болотом, токовище турухтанов пропало. Перестали прилетать сюда дикие утки, исчезла белая весенняя круговерть горластых чаек. Не стали тут больше вышагивать самые крупные здешние кулики — долгоногие, осторожные, с печально загнутыми вниз длиннющими носами, кроншнепы. Навсегда замолкли удивительные, ни с чем не сравнимые звуки — этакие гудки низкого тона, чем-то напоминающие голоса тепловозов. Это таинственная и осторожная птица выпь подавала свой басовитый клич над болотом ранними туманными утрами. Последними замолкли нежнейшие колокольчики маленьких, водившихся здесь тогда, лягушек.

Ничего этого теперь нет, а показать вам сейчас это место — и не поверите, что так было. Поверят разве что местные старожилы. А мы втроем — я, Оля и Сергей — нет-нет да и вспомним об этом благословенном болотном крае, исчезнувшем с лица западносибирской равнины.

Да полноте, скажет иной читатель, болота они и есть болота, гиблые и топкие места; болото — источник сырости и комаров; болото, кроме как разве дичи и клюквы, лишено какой-либо полезности и тем более красоты. Увы, такое отношение к болотам «культивировалось» веками, и не хотели видеть люди, что именно здесь, в болотах, зарождались ручьи, речушки и реки, что огромные в прошлом пространства болот благоприятно влияли на климат, что именно в этих сложных, но зато очень ранимых биотопах[6] обитают не только комары и утки, но и величайшее множество других животных — моллюсков, ракообразных, насекомых, земноводных; это — целый мир, своеобразный, сложный. Не зря один умный человек — французский писатель Жак Перре — сказал: «Болота — это молодость земли»…

А насчет красоты — я убежден (и мое убеждение ни разу меня не подводило), что у природы, конечно не испорченной или не очень испорченной человеком, не может быть «некрасивых» пейзажей — в глухой ли тайге, в каменистой ли пустыне, в ледяных ли торосах. То же и с болотами. Кто хоть раз видел своими глазами потрясающе своеобразный, не поддающийся описанию восход солнца над безбрежными болотными равнинами, кто когда-нибудь всматривался в таинственную темную воду между бархатно-зеленых моховых кочек, кто любовался птичьими несметными стаями из охотничьего скрадка, устроенного у болота, или прямо вот так, как мы в тот памятный весенний день, — я верю, поддержат меня.

А кто не видел, пусть представит здесь описанное и поверит нам троим…

Это я вот к чему. Нет, я вовсе не за то, что бы всю природу оставлять нетронутой. Во многих местах осушение болот — совершенно необходимое дело. Но работу эту, чрезвычайно ответственную (ломать — не строить!), нужно проводить с обязательной прикидкой на ближнее и дальнее будущее, не забывая хотя бы об известном печальном примере: осушение болот в Белоруссии вызвало усыхание лесов в Беловежской пуще. Я верю, что в относительно недалеком будущем все без исключения люди будут получать еще в детстве и юности необходимые экологические знания, и не формально, а по-настоящему, по-естественному понимать и любить природу.

Им, будущим рачительным и добрым хозяевам земли нашей, и предназначены, как, наверное, уже догадался читатель, все «земные» главы этой книги… И пусть наряду с другими спасенными островами и островками дикой природы останутся целыми и небольшие болота, подобное Жуковскому под Исилькулем Омской области, стремительно «покоренному» и уничтожен ному.

Чтобы люди где-то каждую весну могли слышать колокольцы лягушек, гудки выпи, видеть турухтаньи разноцветные праздники и белоснежные чаичьи хороводы.