Мой удивительный мир

ГЛАЗА

Да, яркие картины мира, запечатленные зрением, вспоминаются порою всю жизнь — днем и ночью, на работе и во сие, и так, наверное, до самого последнего мгновения, пока работает мозг человека — еще таинственная для нас кладовая зрительной, да и всякой иной, памяти. И если относительно хорошо изучен оптический механизм зрения, то об остальном этого не скажешь. «Техника» передачи зрительными нервами сигналов от сетчатки до соответствующих долей мозга, рождения в нем зрительных образов — реальных, вспоминаемых, воображаемых — еще изучена сравнительно мало, а потому во многом таинственна. Желающим поглубже узнать про все это я советую прочесть интересную научно-популярную книгу Р. Л. Грегори, вышедшую в 1970 году в издательстве «Прогресс».

А сам поведаю читателю по этому поводу лишь кое-что из собственного скромного опыта.

Маленьким, что греха таить, я очень боялся темноты. Зайти в темную комнату для меня было почти невыполнимым делом. Хотя уже почти во всех соседних домах было электричество, у нас все еще по старинке пользовались керосиновым освещением, и лампы горели вечерами только в одной-двух комнатах. В остальных же помещениях большого старинного дома царил непроглядный мрак: ночи на юге почти всегда очень темные, а окна с вечера закрывались изнутри плотными ставнями.

Трудно сейчас сказать, чего я боялся: уже знал, что никаких домовых, о которых мне рассказывала няня, нет и в помине, уже прочитал немало книжек и убедился, что таинственные шорохи, которые иногда слышатся по ночам, издают самые обыкновенные мыши. Но все равно перед тем, как зайти в темную комнату, меня охватывало очень нехорошее чувство, вернее предчувствие чего-то неизвестного. Дверь в темную комнату становилась дверью в неведомый, чуждый и враждебный мир, вступать в который было небезопасно. Этот мир нельзя было ни увидеть, ни осязать, ни измерить; там становились бесполезными все органы чувств.

Но я знал: стоит сделать над собой усилие, хорошенько доказать самому себе, что ничего страшного в темной комнате нет и быть не может, храбро туда войти, взять там какой-нибудь заранее задуманный предмет и выйти не торопясь, как все страхи снимет как рукой.

Одолеть же этот страх было просто необходимо. Во-первых, было стыдно за себя: «такой большой», а боюсь темноты, во-вторых, мрак этот странным образом притягивал к себе: в моем представлении темная комната, если только ее не бояться, может обернуться новым, непознанным еще мною, интересным миром, быть может чем-то похожим на глубокие подземелья в старинных замках, на неведомые пещеры. И это нужно было во что бы то ни стало проверить.

Вот потому однажды вечером я набрался духу, вышел в темную переднюю, плотно прикрыв за собою дверь, нащупал рукой другую дверь, ведущую в небольшую, давно необитаемую комнату, где стояли шкафы со старыми ненужными книгами, лишние стулья, кровать, на которой никто никогда не спал, а ставни не открывались даже днем. Отогнав все мысли о страхе, я распахнул эту дверь и смело вошел внутрь.

Выходя из светлой комнаты, я случайно глянул на горящую лампу, и теперь в глазах мелькала светлая цепочка, каждое из звеньев которой в точности воспроизводило пламя двадцатипятилинейной лампы, похожее на корону. Вереница этих корон плыла в темноте, то медленно опускаясь, то взвиваясь вверх или в сторону, следуя за моим взглядом, скользящим по темному пространству. Я знал: это следы от яркого пламени, оставшиеся на некоторое время где-то в моих глазах, как и остаточные образы закатного солнца, и это было совсем не страшно.

Затем цепочка исчезла, и меня со всех сторон окутал мрак — странная темная среда, без конца и начала, без верха и низа, но можно было без труда представить, что вот здесь, совсем близко, стена, а ближний шкаф стоит ровно в трех шагах от меня, там же, еще дальше — окно с закрытыми ставнями. И это тоже было совсем не страшно. А можно было, почти не напрягая воображения, вмиг изменить эту комнату, и она как бы делалась невообразимо огромной, причем уставленная не простыми шкафами и стульями, а какой-то диковинной, высокой мебелью. Миг — ив комнате вырастал дивный сад, со стройными рядами пальм вдоль стен, со свисающими с высоких потолков гирляндами вьющихся растений. Я тянулся рукой к ближайшим ко мне листьям, но вместо мягкого их прикосновения пальцы неожиданно ощущали твердую шершавую стену, и видение вмиг исчезало. И это было тоже нисколько не страшно.

Я вышел из комнаты спокойно и неторопливо, несказанно довольный собой. Еще бы — ведь это была настоящая победа: преодолеть боязнь темноты.

…Вообще, достаточно ли умело мы пользуемся прибором, дарованным нам природой, — глазами? Все ли возможности его используем? Хорошо ли бережем?

Со зрением, как я считаю, мне повезло: даже сейчас, в очках, я еще довольно уверенно различаю две звездочки двойной звезды эпсилон созвездия Лиры. Это как бы мой небесный пробный камень — между этими двумя звездочками расстояние 3¹/₂ минуты дуги, иначе говоря, 0,06 градуса[16].

Читатель может попробовать и свои глаза на этой двойной звезде. Вот как ее найти. Летними вечерами высоко в небо, довольно близко к зениту, сияет яркая Вега — альфа Лиры (зимою же Вега видна вечером низко на севере). Совсем близко к ней, когда достаточно стемнеет, зажгутся две звездочки послабее и составят с Вегой равносторонний треугольничек; эпсилон Лиры находится в северной его вершине — ближайшей к Полярной звезде. Нарисованный здесь кусочек звездной карты поможет вам ее быстро разыскать.

Станьте так, чтобы свет фонарей и прочие городские помехи не влияли на глаза. Еще лучше лечь — не придется напрягать мышцы шеи, и глазам куда удобнее; очень многие астрономические наблюдения (например, метеоров) проводятся именно лежа.

А теперь смотрите как можно внимательней на звездочку — то прямо на нее, то чуть от нее в сторону. И если у вас хорошее зрение, то увидите не одну, а две светящиеся точки, расположенные близко-близко друг к другу. Может быть, они увидятся вам не точками, а штришком, который, после некоторой тренировки, станет в какие-то мгновения «распадаться» на отдельные компоненты. А теперь проверьте увиденное в бинокль (кстати, это лучший «телескоп» астронома-любителя).

Обычно же в виде «пробы» рекомендуют другую двойную пару — Мицар и Алькор. Мицар — вторая от конца «ручки ковша» Большой Медведицы, Алькор — звездочка послабее над Мицаром. Но эти звезды находятся друг от друга на расстоянии добрых 12 минут дуги, что всего лишь в два с половиной раза меньше видимого диаметра лунного диска (полградуса), и даже при очень посредственном зрении видно, что эта звездная пара легко разделяется темным промежутком ночного неба. Так что лучшая двойная звезда для проверки зрения, как я считаю — эпсилон Лиры.

В детстве же глаза мои были куда острее. Венеру, когда она подходила близко к Земле, я ясно видел вечерами как крохотную молодую Луну — тонкий яркий серпик рожками вверх и налево. И это от силы лишь одна минута дуги, то есть втрое меньше, чем между компонентами эпсилона Лиры.

Сейчас, даже в очках, узреть серп Венеры не могу. Мешает снопик «лучей», как бы идущих от ярчайшей планеты нашего небосвода во все стороны — это с годами среда внутри глаза становится чуть неоднородной; явление называется иррадиацией и свойственно нормальному зрению. Впрочем, «лучи» эти можно убрать темными очками или картонкой с проколотым в ней отверстием диаметром с иголку, через которое лучше смотреть на Венеру, когда та находится близко к Земле в нужной фазе (узнать об этом можно из школьного астрономического календаря). Нужно только приставить картонку к глазу так, чтобы отверстие приходилось как раз посредине нашего зрачка.

Я уверен (сам прочитал где-то про такой вот «дырчатый телескоп»), что многие из читателей, применив этот простецкий прибор, увидят без бинокля «обыкновенное чудо» — серп Венеры, младшей сестры нашей Земли. Просто мы плохо знаем и свои глаза, и многие объекты, вполне им доступные!

Проверить остроту зрения можно и в комнате. Проведем две тоненькие темные линии на бумаге в миллиметре одна от другой или же поставим две темные точки на бумаге (или наоборот — светлые на темном). Хорошо осветив рисунок, отойдем от него на три метра, и угловое расстояние между точками или линиями составит как раз минуту дуги — столько же имеет в поперечнике «венерианский» серп в противостояние. Если линии или точки видите хотя бы временами раздельно — у вас преотличное зрение.

Но даже и не особенно острыми глазами, тоже совсем невооружейными, можно увидеть поразительные вещи: ведь они еще могут служить очень сильным микроскопом.

Если внимательно вглядеться не в ночное, а в дневное небо (лучше безоблачное или равномерно освещенное), то можно рассмотреть два рода мельчайших объектов, находящихся не на небе, а внутри нашего же глаза.

Первое — это круглые колечки, иногда с темным или светлым ядрышком в центре, почти неподвижные или медленно плывущие, особенно после того, как взгляд переведен в новую точку. Иногда они видны поодиночке, иногда гроздьями по нескольку штук. Это не что иное, как мельчайшие частицы в толще так называемого стекловидного тела — светлого студня, заполняющего пространство за «объективом» глаза — хрусталиком. Стекловидное тело — очень прозрачная среда, но не всегда без «греха» — не без вот этих самых крохотных редких включений. Они и проецируются на сетчатку, но не точками (так как находятся далеко от нее), а колечками, из-за дифракции — оптического явления, когда световые лучи чуть-чуть отклоняются от прямой линии, встретив преграду, в данном случае частички внутри нашего стекловидного тела, и вокруг них вид— ^Н^| ны так называемые дифракционные кольца — как на Ж^³ рисунке.

Другие объекты, которые можно увидеть собственными «микроскопами», куда интересней. Но смотреть нужно еще внимательней, пристальней (кстати, ни в этом, ни в предыдущем случае никому очки не нужны, «микроскопы» наши всегда как бы наведены для такого рода наблюдений на резкость, надо только научиться ими пользоваться). Полезно загородить один глаз ладонью.

И вот тогда на фоне светлого неба свободным глазом увидите мельчайшие светлые искорки — словно множество метеоров бороздит далекую стратосферу, но не прямыми траекториями, а волнистыми, зигзагообразными. Некоторые видят их светлыми, другие, наоборот, темными.

Что это такое? Нечто кажущееся, отзвук тонкой сложной работы зрительных центров мозга?

Но не убирая ладонь, закрывающую другой глаз, запомним путь одной из искорок, когда она петлю какую-нибудь делает (при этом смотрите в одну точку небосвода или на кончик древесной ветки). Пройдет несколько секунд, и по тому же месту пробежит еще одна искорка, в точности повторяя путь прежней. А потом — еще и еще.

Так вот мы видим не что иное, как кровяные тельца — эритроциты, бегущие по тончайшим капиллярам, что питают сетчатую оболочку глаза. Но неужто можно видеть глазом такую малость? Ведь кровяные «шарики» (вернее диски) очень малы, и чтобы их увидеть, нужен микроскоп с увеличением в несколько сот раз. Как же так — без микроскопа, а видно?

Но ведь и сетчатка нашего глаза — сложное и тонкое чудо. Она состоит из множества «приемо-передаточных микроэлементов», в частности палочек и колбочек, особенно густо расположенных в центре нашего «видеоэкрана», в так называемом желтом пятне: здесь примерно по одной колбочке на 2 микрометра[17], а если считать в долях градуса дуги глазного шара — «яблока», то каждая колбочка имеет в поперечнике 1/4–1/5 минуты дуги. Вот почему, кстати, острые глаза видят двойные звезды, разделенные двумя-пятью минутами дуги, и даже серп Венеры.

А «секрет» видения кровяных телец, бегущих по капиллярам, в том, что светочувствительные колбочки находятся не на самой поверхности сетчатки, а под слоем, пронизанным сетью опорных клеток; нервных волокон и кровеносных сосудиков. Вот по ним и бегут кровяные тельца, заслоняя попеременно «датчики» сетчатки — колбочки, с которыми они вполне соизмеримы: красное кровяное тельце человека имеет в диаметре 7,5 микрометров.

Чтобы увидеть движение крови в капиллярах, студентам медицинских и биологических вузов обычно показывают в микроскоп прозрачную перепонку живой лягушачьей лапки. Но далеко не каждый подозревает, что носит в глазах своих два отменных микроскопа, которыми в любой момент можно увидеть живые кровяные тельца человека, бегущие по крохотным сосудам…

Читатель может все же усомниться в том, что «бегающие искорки» — это наши кровяные тельца, а «плавающие грозди» — что-то вроде соринок в стекловидном теле, это, мол, просто кажется.

Сомневающимся предлагается проверить реальность этих объектов тремя способами. Первый — закрыть левый глаз, глядеть на светлое правым и хорошо запомнить рисунок бега некоторых «искорок» и расположение «плавающих гроздей». Потом закрыть правый глаз, смотреть левым — и картина будет иной.

Второй тест: вплотную к одному глазу (другой закрыт) приложить картонку так, чтобы половина поля зрения затенилась. Будучи близким к глазу, край преграды окажется не в фокусе. В этой «полутени» (смотри рисунок) и те и другие объекты видятся из-за дифракции настолько контрастнее, что иной раз удается узреть даже некоторые из сосудиков-капилляров, по которым бегут шустрые эритроциты.

Третий тест самый простой: закройте оба глаза — и «искорки», и «грозди» напрочь исчезнут…

Но бывают в глазах наших и дальше, в зрительных отделах мозга, и другие явления — фосфены, с которыми читатели, воз можно, и знакомы.

В детстве мне, особенно вечерами и утрами, если посмотреть на гладкую стенку, часто «виделись» разные узоры, порой изумительной красоты. Разноцветные пятнышки, полоски, крупинки, — они медленно перетекали друг в друга, то густые, то редкие; временами сыпался как бы цветной песок или бисер, а то вдруг отдельные пятнышки выстраивались в правильные ряды, перекрещивались в виде прямых и косых решеток, замысловатых ковриков.

При известном усилии можно было направлять ток этих фосфенов, менять их формы и характер. Они вовсе не мешали глядеть на реальный мир, и виделись даже при закрытых глазах, правда не такими яркими и многоцветными, как при открытых. Особенно красочными и сложными эти узоры бывали тогда, когда у меня из-за какой-нибудь детской хвори повышалась температура. Как бы то ни было, помнится, я всегда с большим удовольствием их разглядывал.

А вот где-то после восемнадцати — двадцати лет орнаменты эти стали более слабыми, скромными и появлялись все реже. Сейчас, пожалуй, их у меня нет совсем. Разве только, если сильно «приглядеться», — некое мелкое-мелкое, почти бесцветное мельтешение. И только. А жаль: ведь иные люди видят «художественные» фосфены всю жизнь. По воспоминанию я нарисовал картину одного из таких своих видений детства — она на цветной вкладке. А под ней — тоже один из фосфенов, увиденных и нарисованных сразу «с натуры», то есть взрослым, физиологом Г. Остером; иллюстрированная статья его «Фосфены» помещена в № 4 журнала «Наука и жизнь» за 1971 год; там рассказано также о способах искусственного получения фосфенов — механических и электрических.

Нет, наши глаза очень стоят того, чтобы познакомиться с ними поближе в свободные минуты. Ведь именно они так ярко открывают нам весь многоцветный, объемный, неописуемо многообразный мир и ведут по нему всю жизнь. Именно через глаза этот мир ежечасно и ежеминутно дарит нам свои бесчисленные сокровища. Но мы так привыкли к этим щедрым и безвозмездным дарам, что порой перестаем их замечать.

А зря.