Мой удивительный мир

ФРОСЯ

А вот морская свинка Фрося против махонького хомячишки была настоящим гигантом. Правда, «практического толку» с нее не было никакого. Но с кончиной Мишки в домашней лаборатории. хотя и населенной муравьями, жуками, наездниками и прочими шестиногими, без «высших зверей» сделалось явно скучновато. Пришлось обращаться в исилькульскую ветеринарно-бактериологическую лабораторию — в таких лабораториях содержат белых мышей и морских свинок для анализов коровьих болезней.

Нам выбрали там молоденькую здоровую свинку, домой я ее доставил просто в кармане. Сажать ее в клетку или огороженный доскою угол мы не стали: пусть в ее распоряжении будет вся квартира!

И Фроська оценила это по достоинству. «Резиденцию» себе выбрала под шкафом; в часы отдыха зарывалась или закутывалась в положенную специально для нее тряпочку, которую для начала подкидывала, бодая головой. Иногда «гнезда» не получалось, и Фрося довольствовалась тем, что под тряпку лишь кое-как прятала голову.

Фроська строго соблюдала границы своих владений: никакими калачами ее невозможно было выманить за порог не только на лестничную клетку, но и на балкон, которого боялась панически, до дрожи.

Вроде немудрящее и не очень умное создание, но привязались и мы к ней, и она к нам — капризница, избалованная почти вольной жизнью. В отличие от чрезвычайно кротких (так везде пишут, а по-моему, просто трусливых, забитых и потому ко всему безразличных) морских свинок, содержащихся в небольших клетках и ящиках, Фрося показала упрямый, своевольный характер. И это мне очень понравилось: каждый зверь должен иметь свое «я», а не быть живой безропотной игрушкой.

Кто впервые заходил в нашу квартиру, непременно удивлялся странным звукам — не то писку, не то повизгиванию. Это Фрося надеялась, что ей принесли какое-нибудь лакомство — она всегда любила что-нибудь новенькое. Более всего она обожала молоко, и когда кто-то из нас после молочного магазина только еще входил в подъезд дома и едва начинал подниматься по лестнице, Фроська носилась по комнате и возбужденно визжала.

Но с удовольствием ела свинка и траву, и овощи, и сено (норма на зиму — один мешок; ежегодно мы устраивали небольшой сенокос с помощью ножа). Нередко же свинка для разнообразия — но уж никак не с голоду, животик ее всегда был толст, как барабан, — закусывала газетной бумагой или даже совсем необыкновенным «продуктом» — полиэтиленовой пленкой, которой могла сжевать (и переварить!) изрядное количество. Рисунок изображает Фросю в момент, когда ей предлагают изысканное лакомство — кусочек полиэтиленового мешочка.

А вот в руки Фроська не давалась, хотя обожала, когда у нее чешут за ушами, и обязательно перебегала в ту часть комнаты, где больше народу, вертясь у всех под ногами. Любила (а иногда требовала визгом), чтобы Оля ложилась на пол, вспрыгивала девочке на спину, а потом тянула и перебирала ее волосы на затылке. Согласитесь, более чем странная прихоть.

И вот что еще любила Ефросинья: лизать… босые ноги хозяина. Вроде бы унизительное для животного занятие, и я долго старался отучить ее от странного побуждения. Но после длительных наблюдений пришел к выводу, что это необходимо ей для удовлетворения важной потребности. Сложная цепь материнских инстинктов включает в себя непременный ритуал — облизывание детенышей. Ей нужно было лизать нечто теплое, живое, а Фрося, увы, была бездетна. Первое и единственное потомство ее оказалось невезучим: один детеныш родился мертвеньким, второй прожил лишь неделю; впрочем, у домашних животных первенцы часто нежизнеспособны. Устраивать же в квартире «свиноферму» мы не стали.

В общем, немало радости, да и забот, нам доставляла Фрося просто своим присутствием, тихой возней, забавными повадками, своей красивой трехцветной окраской — шерстка ее была рыже-бело-черная.

Изредка ночью мы просыпались от необычных громких звуков, совершенно не похожих на Фроськин визг, мелодичных и призывных, вроде бы как трель неведомой птицы. Это свинка, подчиняясь инстинкту, звала себе подобных. Песни эти были странными, какими-то нездешними и, несмотря на мелодичность, вызывали у меня непонятную, тоже нездешнюю, тоску.

Из Исилькуля в Новосибирск мы переезжали зимой, клеточку с Фроськой пришлось завернуть в ватное одеяло… С новой квартирой она освоилась быстро, тем более что ее обитатели, да и мебель, были прежними.

Под конец жизни (а прожила она у нас почти шесть лет) Фрося стала спокойнее, флегматичнее, перестала петь ночами, все меньше носилась по комнате. Похоронили мы ее в микрозаповеднике под большим кустом ивы, вокруг которого в мае густо жужжат шмели. Студенты, проходящие тут практику, подглядели как-то за нами с Олей и после спрашивали, для чего это мы положили однажды под иву несколько сорванных колокольчиков. «Просто так», — ответил я ребятам, чтобы не засмеяли нас, чудаков…

Морских свинок завезли в Россию еще при Петре Первом. А впервые европейцы обнаружили их в Южной Америке в уже одомашненном виде: тамошние индейцы разводили их на мясо, как кроликов; их и сейчас там едят. А в самых разнообразных лабораториях мира живут эти быстро размножающиеся, крупные и удобные для всяких опытов грызуны. И потому, как я считаю, морские свинки давно уже достойны не тайного букетика колокольчиков, а настоящего памятника, подобного поставленным в честь собак, служивших для медицинских экспериментов.

Кстати: животные эти никак не «свинки», и тем более не «морские» — старинное, совсем не верное название прочно пристало к заморским грызунам, родственным скорее нашим хомякам.