Мой удивительный мир

ОНИ ОХРАНЯЛИ МОЙ ГОРОД

Приглашаю читателя совершить вместе со мною путешествие в страну моего детства, по маршруту, несколько неожиданному: он проляжет чуть в стороне от живых зверушек и насекомых, от небесных светил и живописи.

Итак, улицы, ведущие к центру города (я уже писал, что мы жили в самой высокой части Симферополя), были не прямые, а прихотливо извилистые, как речушки и ручьи, стекавшие в большие реки прямых и более широких улиц городского центра; эти старинные районы сейчас мало изменились, разве что улицы покрыли асфальтом да снесли несколько мешавших движению транспорта или совсем ветхих домов.

Городской мир тогда для меня делился на четыре четких яруса, каждый из которых имел не только свое назначение, смысл и образ, но и свой четкий, непохожий на другой, цвет. Самый верхний — небо, с его облаками, стрижами, грифами — был синим. Второй ярус был пышно-зеленый, и он как бы соединял небо с землей. Это были деревья: высокие пирамидальные тополя, густые акации, раскидистые платаны, шипастые гледичии, непробиваемые лучами солнца каштаны. Третий ярус был всегда солнечным и оранжево-красным: этот цвет создавали черепичные крыши — владения воробьев, голубей, кошек, трубочистов и, конечно же, нас, ребятишек, страсть как любивших, несмотря на запреты, очутиться в этом обширном, непривычно пустынном, красно-горячем мире. Горячем потому, что лазать по деревьям и крышам ловчее босиком, и горбушки «татарской» черепицы (самый распространенный тогда в Крыму вид кровли), разогретые солнцем, приятно подпекали босые ступни.

А четвертый ярус, что пониже, был белым. Это — дома, заборы, стены, сложенные из известняка и побеленные. Слепящая белизна одноэтажных, реже двухэтажных домов еще более подчеркивалась бархатисто-черными широкими поясами: в те времена было принято после побелки фасадов к праздникам окрашивать низ дома — фундамент, панель или просто по шнурку — печною сажей, разведенной на керосине. Получалось очень красиво.

Был ниже и пятый ярус — сами улицы, вернее, их поверхность: то просто обнажившаяся скала с оббитыми обручами тележных колес белыми буграми, с пышнотравными лужайками по бокам, то булыжная мостовая с блестящими, очень выпуклыми голышами — асфальта в ту пору еще не было. Поверхность эта, однако, не была безжизненной: здесь жили муравьи — неуловимо-стремительные бегунки и медлительные блестяще-черные жнецы, а вечерами бегали большие жужелицы, ковыляли симпатичные толстые жабы, шурша по тротуару отвисшим тяжелым животом. Наутро же дворовые тропинки, переулки, а то и мостовые серебрились на солнце от длинных засохших следов, которые оставили ночные хозяева улиц — большие рыжие слизни.

Но самым памятным ярусом был, безусловно, четвертый, белый. Прежде всего потому, что белый цвет — самый яркий. Он создавал и цветовой образ города. Это и до сих пор так — даже с вершины Чатырдага, одной из самых высоких гор Крыма, если, конечно, ясная погода, даже сквозь огромную толщу густоголубого воздуха (как-никак по прямой это почти тридцать километров) мой Симферополь мерцает белым. Ну и, конечно, белый ярус был очень важен потому, что там жили люди, в том числе и я сам…

Но, знаете, что мне раньше всего запало в память изо всего, в общем-то, очень сложного для младенца городского мира? Необыкновенные, сказочные звери. Да, да, звери! Впрочем, не совсем звери: не то птицы, не то даже рыбы — большущие существа, какие-то и страшноватые и добродушные одновременно, что жили на одной из улиц.

Головы у них были, в общем, птичьи, с крючковатым, загнутым вниз, носом. По верху головы шел гребень наподобие петушиного, но переходящий сзади в рыбий плавник. Однако На спине у моих «знакомых» были вполне настоящие крылья. А вот туловище дальше шло опять как будто рыбье или змеиное: оно было покрыто крупной чешуей. Зато хвост, закрученный хитрой восьмеркой, кончался длинной волосистой кистью — вроде как у лошади или, скорее, у коровы. А вот ног или лап у них не было вовсе, зато из тела местами росли затейливые завитки.

И жили эти звери (хотя и были неподвижными, каменными) на стенах одного из домов, мимо которого меня из нашей тогда окраинной улицы сначала, совсем маленького, носили, а потом водили в город. И я очень расстраивался, если мы проходили другой дорогой.

Зато потом, когда вырос побольше и стал ходить в город сам, направлялся только по этой улице, к своим заветным драконам, украшающим в виде плоского рельефа фасады одного из старинных двухэтажных зданий Симферополя.

Я очень переживал за своих каменных друзей, когда уже в Сибири узнал по радио, что в город вошли фашисты. Цел ли тот, их, дом? Цел ли наш дом, где я родился и вырос? Что будет теперь с моим милым белым городом, с моими друзьями по улице и школе, с нашими соседями? И как назло, ни фотографии, ни наброска — ничего не осталось у нас с тех времен для того, чтобы я мог хотя бы нарисовать себе на память своих каменных любимцев (рисунок, что рядом, сделан мною уже сейчас), посмотреть на родные улицы и переулки. Было мне очень тяжело. Но был у меня хороший помощник, который старался изо всех сил, чтобы излечить мою боль — это Природа. Непохожая на крымскую, скромная природа Западной Сибири, с ее привольными степями, озерами, уютными колками, милыми лесными опушками и полянами. Спасибо тебе за это, благословенная омская земля, ставшая тоже родной, обласкавшая меня и пригревшая, милосердно и терпеливо лечившая мои душевные раны в пору юности, которая пришлась как раз на годы суровых испытаний моей Родины.

А память, в которой, оказывается, при давно ушедшем уже детстве прочно отпечатался почти каждый дом, каждый переулок, каждое дерево, каждый выступ камня, все равно часто возвращала меня в те края. И, становясь взрослым, я начал понимать, что, кроме живой и неживой природы, кроме школы, кроме мастерской отца и библиотеки матери, был у меня еще один воспитатель — архитектура.

Все эти здания и кварталы, в которых я вырос и на которые, оказывается, поневоле смотрел больше, чем на все иное (ведь идя, смотришь не столько вверх или вниз, сколько вперед и по сторонам), были для меня не просто мимолетной декорацией. Очень хорошо, хотя, может, несколько сухо, сказано про все это в Большой Советской Энциклопедии: «Архитектура, зодчество — система зданий и сооружений, формирующих пространственную среду для жизни и деятельности людей, а также само искусство создавать эти здания в соответствии с законами красоты. Ее художественные образы играют значительную роль в духовной жизни общества…»

Художественные образы… Ведь каждый дом имел именно свой, непохожий на других, облик. Были дома серьезно-строгие. Были беззаботно-радостные. Были удивленные, вопрошающие.

Были и таинственно-загадочные. Были дома мудрые, а были и глуповато-смешные. Все это зависело и от таланта зодчего, его замысла, и от прихоти заказчика, и просто от расположения и формы окон, дверей, лепных украшений, а иной раз, несомненно^ и от того, как и когда я увидел этот дом впервые и что именно остановило мое на нем внимание. Я тогда, конечно, решительно ничего не смыслил ни в теории и истории искусства, ни в архитектурных стилях. Воспринимал просто все таким, как оно есть, и счастлив теперь, что так оно и было и что никто мне в этом не помешал.

Это уж теперь, приезжая в отпуск на родину и оглядывая своих каменных «воспитателей», вижу, что далеко не все здания были безупречны по вкусу и стилю. Многие были не в меру пышными за счет обилия «лепнины», многие — безвкусными из-за совершенно невообразимого смешения стилей и отсебятины. Ведь эта часть города была, в основном, построена до революции, и каждый домовладелец небольшого тогда провинциального дворянского городка старался «переплюнуть» другого чем-то особенным, может быть даже несуразным; тем более щедры были на украшательство владельцы магазинов и ресторанов.

Но уж в чем они были молодцы, эти давние архитекторы и домовладельцы, — так это почти полным отсутствием подражания. В отличие от изрядно портящего нам жизнь столь хорошо знакомого «чтоб как у других», их «архитектурное кредо» было иным: чтоб непременно «не как у других». Впрочем, то было тоже, наверное, своеобразное проявление мещанства, только «на противоположный манер»…

Как бы то ни было, разная архитектурная безвкусица и эклектика[7], возможно раздражавшая немногих для той поры истинных знатоков архитектуры лет шестьдесят назад, успешно прошла испытание временем, и в значительной части Симферополя сплошь и рядом, иногда на одном и том же фасаде, мирно и уютно соседствуют солидные тяжелые ампир и пышное рококо, странные подражания древней готике и тяжеловато-помпезное «южно-российское» барокко, томный болезненный модерн периода стыка веков и прямолинейно-грубоватый рационализм двадцатых годов.

И вот ведь что интересно. Фасады те множество раз ремонтировали, красили-белили, и многочисленные лепные детали над окнами, дверями, на стенах мало-помалу замазались, округлились, местами чуть ли не слились с фоном — ведь на них нарос твердый толстенный слой красок и извести, — но «лепнина» стала от этого только лучше, обретя монументальность и утратив ненужную дробность деталей: карнизиков, завитков, листиков и прочих мелочей. И получился как бы общий, единый, вполне благородный стиль — старинное, и всё тут…

Очень своебразный результат дала такая вековая «обработка» немудрящей белильной кистью домохозяйками лепных деталей, изображавших львиные морды, маски богинь и амуров, во множестве вплетенные в рельефные орнаменты. Физиономии их утратили свои когда-то утонченные «божественные» формы и стали совсем земными, то сердито-одутловатыми, то добродушно располневшими, то смешно оплывшими, когда под слоями извести, наносившейся мочальной кистью, почти исчезли либо глаза, либо губы.

А некоторые явно были задуманы их авторами не идеализированными, не в подражание античным, а как простые, вполне живые, земные физиономии, зачастую с весьма неправильными чертами лица — то скуластые, то с близко посаженными глазами, то курносые, но именно этим удивительно симпатичные. Сдается мне, что моделями для некоторых из них служили провинциальному скульптору его земляки-соседи, а то и сама тщеславная хозяйка дома…

И лишь недавно я сделал для себя неожиданное открытие. Замечал в детстве и отлично помнил лишь тех, «не идеальных» каменных, алебастровых и цементных людей (ну и, конечно, почти всех каменных же зверей) нашего города; а те, что были выполнены как добросовестное подражание холодной классике «а-ля-Аполлон», да еще и охранялись от порчи и наслоений побелки, мною, оказывается, в детстве и вовсе не замечались! Совсем недалеко от нас был громадный помпезный домище, точнее дворец, — бывшая резиденция губернатора. На нем — не счесть колонн, гирлянд и прочего, а недавно я сосчитал: на его фасаде красуется в почти полной сохранности девятнадцать изображений живых существ, в том числе кариатид[8], масок античных богов и богинь, купидонов[9], львов… Но то ли потому, что их было слишком много, то ли оттого, что они были очень уж правильно-официальные, холодные, неприветливые, не знал их и не видел, хотя ходил буквально рядом сотни раз. А сейчас они и вовсе мне не нравятся, хотя вроде и придраться не к чему, отличная работа.

Так что секрет невидения и неприятия людьми — в парадной бездуховности, безжизненности такой скульптуры. Что же, таврический губернатор, наверное, это чем-то заслужил…

То ли дело мои любимцы — кустарно-пряничные, очень выразительные нимфы и менады, грифоны и сатиры, наяды и кариатиды, драконы и купидоны, дриады и атланты[10] — все они не бесстрастно глядели вдаль, а либо приветливо улыбались (мои как бы «сверстники» — ребячьи маски амуров и купидонов), либо думали тяжкие странные думы, либо выполняли почти непосильную работу: стоя в неудобной позе, напрягши до предела мышцы, день и ночь, из года в год держать тяжеленный балкон на руках, спине, а то прямо на голове, согласитесь, это нелегкий труд, но старинные атланты и кариатиды Симферополя, даже облупленные, даже многократно забеленные, мужественно и безропотно несут свою странную трудовую вахту.

У иных вроде бы и работы уже не стало: убрали балкон. А снизу стоят два бородача с перекатывающимися под известковой кожей мускулами, с серьезным выражением лица и, не убирая поднятых над головою рук, терпеливо ждут, когда люди догадаются обеспечить их новой работой, построят новый балкон. Не подозревают могучие старики, что дни их сочтены и дом подлежит сносу. Пара таких обнаженных по пояс, но «безработных» атлантов все еще стоит на перекрестке улиц Чехова и Танкистов, и мне жаль этих мужественных алебастровых людей, бескорыстно несших свое тяжкое бремя почитай целое столетие. На рисунке — один из них…

Конечно, ничто не вечно, даже камни. Город растет, обновляется, и это очень хорошо. Как написал один журналист, многое здесь просится в равной степени и на холст живописца, и под ковш экскаватора. И я уже не досчитался многих своих каменных приятелей, погибших в кучах строительного мусора при сносе старых зданий.

И потому решил: пройду-ка по городу, запишу сохранившиеся еще скульптурные изображения живых существ на фасадах старых зданий, некоторые сфотографирую, некоторые нарисую. Спозаранку, чуть свет, бегу на улицы, освещенные солнцем с востока, чтобы запечатлеть очередную «натуру» до того, как она окажется в тени. Горюю, когда пасмурно, и жду с нетерпением солнышка. А к вечеру опять забота: не прозевать «ухватить» те рельефы, которые озарены светилом с запада. Переживаю, что «не уложился» в отпуск. А дома, в Новосибирске, снова волнения: как получились фотопленки, не испортил ли какую?

Странновато выглядит человек, нацеливающийся фотокамерой на облупленные детали старой отделки домов. «Правильно, товарищ корреспондент, давно это повалить надо и дать нам новые квартиры!» — такими репликами не раз меня подбадривали на улицах симферопольские домохозяйки. Что верно, то верно, старинные дома и домишки, строившиеся почти без плана в незапамятные времена, неблагоустроенны, холодны от вековой сырости, и жить в них современному человеку трудно. И потому во многих местах города, лязгая гусеницами и поднимая нещадную пыль, хозяйничают бульдозеры и экскаваторы, снося это «старье»: здесь встанут новые отличные дома — просторные и сухие. Все это очень своевременно и очень правильно.

Но вот я походил по новым многоэтажным кварталам Симферополя, решительно ничем не отличающимся от современных микрорайонов других городов — как говорят, «из стекла и бетона». И разве что скромную плоскую ленточку геометрического орнамента увидишь на редком из таких зданий. Дома уже много десятилетий не украшают никакой «лепниной» — в свое время она вполне справедливо была признана дорогостоящим архитектурным излишеством.

Только вот представляю, каким бы я вырос среди таких «коробок», не украшенных странными красивыми раковинами, гирляндами цветов и плодов, стилизованными листьями, симпатичными мордами львов, похожими на огромных добродушных котов (а я и думал маленьким, что это именно коты), бородатыми и рогатыми сатирами, богинями и богами в образе простых тетей и дядей, — без всего этого мира, своеобразного, привлекав тельного, почти живого? Без его окружения и воздействия был бы какой-то очень большой изъян в моем развитии и становлении, сильно пострадала бы любовь к природе, к творениям рук человека, наблюдательность. А уж художником я бы и вовсе не стал.

Но мои цементные и каменные друзья, кроме воспитания меня и мне подобных, подпирания тяжелых балконов и карнизов, оказывается, несли и другую, трудную, опасную, почетную работу.

Хозяйничавшие в городе гитлеровцы не видели и не желали замечать таких мелочей, как скульптурные украшения домов. Им было не до этого: заботы о спасении своих шкур от дерзких налетов партизан, базировавшихся в крымских горах, от диверсий героев-подпольщиков, действовавших в самом городе, а затем уже от наступавших наших войск порождали звериный страх и бешеную злобу. Обыски и аресты, угон людей в Германию, массовые расстрелы — прямо на улицах, в балках, пересекающих город, в застенках, в загородных концлагерях… И каменные лики под карнизами и арками зданий помнят, помнят об этом. Около 23 тысяч убитых и замученных симферопольцев, многие десятки тысяч силой угнанных в Германию, разрушенные предприятия, разграбленное оборудование — таков зловещий итог пресловутого «немецкого порядка» за 865 дней оккупации города. Много, много страшного рассказали мне оставшиеся в живых друзья и соседи.

И все эти 865 дней на бесновавшихся фашистов молчаливо и грозно смотрели каменные лики атлантов и кариатид, львов и грифонов. Смотрели и ненавидели. Глядели и запоминали. Многочисленные каменные стражи города расположились высоко под крышами, над окнами, в арках ворот, и фрицы их не замечали, а если и видели, то им было явно не до скульптур: я насчитал только две разбитых пулями кариатиды. Пули они берегли для живых…

И хочется думать, что молчаливые, недвижные фигуры на зданиях помогали своим живым землякам и творцам, да иначе, и не могло быть — неужели только вот так стояли и смотрели? Нет, я уверен: коли весь город, вся страна встала на борьбу с ненавистным врагом, не оставались в стороне и «каменные горожане» — мужественные атланты и сатиры, суровые сфинксы и грифоны, даже нежные нимфы и менады.

И не только они. Высоко-высоко на фасаде дома № 4 по Пушкинской улице высечены несколько больших барельефов в духе первых послереволюционных лет — в стиле благородного символического классицизма. Гордый мускулистый пролетарий с тяжелым молотом у наковальни. Пахарь с серпом у плеча, плугом и снопами пшеницы (под которыми трогательно примостилась кринка молока). Отлично выполненные фигуры целехоньки, хотя столь ненавистные фашистам серп и молот должны были побудить их не пожалеть для этого пулеметных дисков. Но дело в том, что огромные фигуры, в общем-то, незаметны — некоторый просчет зодчего, вознесшего их слишком высоко, над густыми деревьями, спас их. И в результате они вышли победителями — эти мускулистые гранитные люди с серпом и молотом. Такими я их и нарисовал.

Они охраняли мой город. И, вместе с живыми, отстояли его, очистили от ненавистного врага.

Был на Руси древний обычай. При постройке деревянной избы или дома, украшая его резьбой, непременно вплетали в узор на видном месте русалку либо крылатую фигуру с человечьим ликом. Считалось, что она обережет дома и его обитателей от лиходейства и дурного глаза. Стражниц этих так и называли — берегинями. Берегинь и сейчас можно встретить на уцелевших старых резных деревянных домах в Центральной и Северной России, в Поволжье, в Сибири. Вроде бы суеверие, а все равно хороший был обычай. То лукавые, то строгие, то веселые, то наивные существа с женским лицом, рыбьим хвостом или птичьими крыльями — плод фантазии талантливых плотников — уже потрескались от старости, и теперь роли поменялись: не берегини охраняют людей, а люди сберегают для дальнейших поколений чудесные произведения народного творчества — уцелевшие дома, одетые вычурной деревянной резьбой с лошадиными головами или петухами на крышах, с берегинями на фронтонах, наличниках окон или над воротами. Если такой дом все же подлежит сносу, то деревянное старинное кружево заботливо снимается и перевозится в музей.

А иногда весь дом, мельница, церковь, деревянная крепостная башня целиком перевозится за сотни километров в один из специальных музеев деревянного зодчества — таких музеев под открытым небом в нашей стране уже несколько. Перед этим каждую деталь размечают, наносят на план, затем здание осторожно разбирают и перевозят на новое место, где терпеливо собирают вновь, заодно тщательно реставрируя и пропитывая специальными препаратами против грибков, жуков-древоточцев и огня.

Вполне справедливым было бы подобное отношение не только к деревянной резьбе, но и к лепным украшениям. Мне могут возразить: первое — искусство чисто народное, плотницкое, второе же — дворянское баловство и помпезность. Так-то оно вроде так, только сделаны были все эти гирлянды, маски, кариатиды, да и сами дома, такими же рабочими талантливыми руками, как и деревянные шедевры. И если можно еще поспорить насчет художественной ценности некоторых из этих лепных украшений, то уж историческая ценность их несомненна.

Они — свидетели эпох ушедших.

Они — выразители трудолюбия, вкусов, настроений наших предков.

Они помогли охранить мой город.

Они помогли охранить и отстоять десятки других городов — каменные, цементные, алебастровые берегини.

Они прожили славную жизнь, намного более долгую, чем наши жизни.

Но и камни не вечны, и вещие существа эти умирают. Я сам видел: сносили дом, так никто и не глянул на маски дриад с таинственной улыбкой, окруженные завитками в стиле «модерн»: мощный бульдозер, грохочущий в тучах белой пыли, крушил стены старого дома вместе с его берегинями…

Даже у моих заветных драконов оплыла и почти исчезла чешуя, то же стало и с глазами. В теле одного из бедняг наделаны большие зияющие дыры — когда-то крепили к фасаду плакат или что иное. Как поднялась рука «шлямбурить» эти дыры в почти живом существе? Жаль мне будет стариков драконов, если они умрут. А такое очень может быть: здание, на котором они доживают свой век, как я сейчас на него посмотрю, было выстроено «под готику», причем неумеренно вычурную, и, конечно, в понимании специалистов, «художественной ценности не представляет…»

Но разделят ли эту нашу сегодняшнюю точку зрения наши же потомки, скажем, лет через триста? Убежден: они будут по крохам, по сохранившимся фотографиям, рисункам кропотливо изучать, восстанавливать образы ушедших эпох, поминая недобрым словом любых разрушителей, даже самых благонамеренных и умных. И, может быть, все же есть резон пересмотреть бытующее сейчас отношение к «недеревянному» зодчеству наших городов конца XVIII — начала XX веков, в общем неповторимому и своеобразному?

И еще (это я уже как биолог): людям всех эпох и народов было свойственно изображать живой мир, украшая свои жилища и общественные здания образами растений, животных, людей. В этом тысячелетиями проявлялась какая-то очень нужная связь с природой. Вспомним пещерную живопись палеолита, фрески и рельефы древнего Египта, Греции, Рима, Индии; вспомним строгую, но богатую растительными орнаментами и образами химер и монстров готику, вспомним эпоху Возрождения — настоящий гимн Природе и Человеку. Так вот хорошо ли мы сделали, что начисто убрали с фасадов своих новых жилищ и общественных зданий все то, что накапливалось и совершенствовалось веками — художественные образы живой Природы?

Кстати, насчет животных. Домашней живности, столь нужной человеческой душе, все туже и туже жить в городах; как ни горько, а, заглядывая вперед, приходится признать, что нашим потомкам-горожанам придется жить и вовсе без домашних животных. Такова неизбежная плата за наш городской комфорт и прочие городские блага. И вот не признаком ли этого служит исчезновение из нашего «декоративного обихода» тех самых симпатичных львиных физиономий, похожих то на добродушных котов, то на людей, забавных драконов и химер, гордых орлов и грифов, загадочных гранитных сфинксов и бронзовых вздыбленных коней?

…Уже который отпуск я с фотоаппаратом и планшетом для рисования брожу по родному городу, навещая своих молчаливых любимцев. Составил даже их «адресный список», завел фототеку. Затеял как бы «полный атлас» сохранившихся скульптурных изображений живых существ на фасадах родных улиц, некоторые рисунки из него вы здесь и видите.

Оказалось, что лучше всего рисовать такую скульптуру шариковой ручкой — твердый штрих одинаковой толщины, немного похожий на след граверного резца, наиболее убедительно передает объемы старинных барельефов. После, уже дома, я немного дорабатываю некоторые рисунки жидкими гуашевыми белилами, взятыми на перо, штрихами которого, направленными поперек или наискосок черных штрихов, смягчаю рисунок в нужных местах, изображаю «воздух» или шершавость поверхности.

Но в иллюстрированном списке моем все больше названий приходится обводить черной рамкой. Это значит: опять снесли несколько домов, и вместе с ними погибли такие-то сатиры, атланты или нимфы.

А может, это значит, что они просто состарились, как люди, и умерли, как подобает людям, прожившим долгую, сложную, но честную жизнь.

Они ведь охраняли мой город,